— Любой толковый мастер обожает тайны, моя дорогая. Просто самые умные знают, кому их продавать.
Поначалу овал вызвал недоумение. Роскоши и технической сложности хватало с избытком, смысл упорно ускользал. Пришлось придвинуть подсвечник, поиграть с углами, затем подойти к окну. И только тогда из узких граней вынырнуло ее собственное лицо. Жозефина удовлетворенно улыбнулась, перехватила золотой край покрепче и повернула основание.
Показался Наполеон. Улыбка застыла.
— Ваше величество… — испуганно ахнула из-за плеча камеристка.
— Да уж. Он понял мою просьбу даже слишком буквально.
С того дня эта вещь поселилась на ее письменном столе. При свечах, в пасмурный полдень или у растопленного камина мастер заложил в металл крошечные изменения облика. Эти метаморфозы злили ее.
Крошечный секрет поддался не сразу, Жозефина несколько дней крутила в руках нижний пояс. Она заметила разницу в развороте руки одной из крошечных дев. Бывшая императрица стянула перчатку, подцепила ногтем выступ и мягко надавила, фигурка отъехала в сторону, открывая глубокий узкий паз.
Внутри лежал туго свернутый бумажный клочок.
Развернув послание, она опустилась в кресло.
«Здесь могла быть смерть для всех, кто склонился над даром. Не всякое действо достойно русского ответа. Мы умеем больше, чем показываем».
Строчки пришлось перечитать трижды, Жозефина резко поднялась, прошлась до окна и обратно. За дверью стояла мертвая тишина — умница Амели даже не пыталась сунуться в комнату.
Саламандра дал ей пощечину. «Мадам, вы жаждали диковинки — извольте. Вы привыкли покупать гениев, однако талант имеет наглость выбирать сам. И да, мадам, в красивой побрякушке можно спрятать всякое».
Разумеется, на бумаге ничего подобного не было. Ее собеседник оказался слишком хорошо воспитан для прямого хамства и слишком горд, чтобы вилять хвостом. Именно поэтому такой отказ возмутил. Очередная попытка затащить его во Францию выглядела бы жалкой мольбой отвергнутой женщины. Или же он отреагировал так из-за иных причин? Жозефина была в смятении.
И вот теперь, сидя в мартовском саду, Жозефина снова вспоминала эти строки. Вернувшаяся с шалью Амели тактично встала поодаль. За стеклами оранжереи возились с кадками садовники, запах мокрого чернозема мешался с ее тонкими духами. Чуть довернуть — здравствуй, Жозефина. Сдвинуть пальцы — доброе утро, Бонапарт.
Она резко втянула холодный воздух, изо всех сил стараясь сохранить лицо. Ледяная русская наглость. Этот Саламандра мало того, что щелкнул ее по носу, он взял самый личный заказ, расковырял ее главную слабость к человеку, которого она знала лучше всей его хваленой гвардии, и выстроил все так, чтобы бывшие супруги никогда не встретились в одном взгляде.
Подобный подтекст раздражал, он отдавал жестокостью. Парижский интриган наверняка сочинил бы ядовитый мадригал или обернул насмешку в пышный салонный комплимент. Этот же варвар предпочел отмолчаться, заставив ее понимать издевку. Жозефине до зубовного скрежета хотелось окрестить его неблагодарным северным мужланом, лишенным всякого вкуса. Не выходило. Вкуса у мерзавца было хоть отбавляй.
Взгляд скользнул к розовому кусту, где Леконт перевязывал оставленный побег. Отсечешь лишнее вовремя — растение пойдет в цвет. Опоздаешь — все жизненные соки уйдут в пустоту.
За оградой прогромыхала повозка. Кучер натянул вожжи у боковых ворот, заставив Жозефину отвлечься от возни садовника. Скрежет сырого гравия перебросил ее в другое лето — удушливо-жаркое, с настежь распахнутыми окнами малой гостиной. В тот день Арман де Коленкур приехал в Мальмезон почти сразу после своего возвращения из России.
Выдался на редкость тяжелый полдень, слуги задергивали шторы и то и дело таскали ледяную воду, малая гостиная спасала полумраком, на столике дожидались легкое вино, запотевший графин и блюдо с персиками. Коленкур тогда мазнул взглядом по фруктам и тут же отвернулся. Воспитание не позволяло маркизу развалиться в кресле, выдавая изнеможение. Однако предательски дергающаяся жилка на виске его выдавала.
— Вы здорово сдали, — бросила она, едва за последним лакеем закрылась дверь.
— Дорога из Петербурга изрядно выматывает.
— Арман. Со мной можно без политесов.
Дипломат выдавил слабую улыбку. Переход на имя всегда снимал с их бесед придворную шелуху. В отличие от большинства наполеоновских маршалов и министров, Коленкур обладал редким даром, он умел всерьез тревожиться за империю, не скатываясь в театральное заламывание рук.
— Скажу прямо, ваше величество. Россия не прогнется так легко, как на то рассчитывают в Тюильри.