Жозефина наклонила голову набок.
— Из Парижа все видится несколько иначе.
— О, в Париже обожают эти «политическое давление», «военная демонстрация», «разумный компромисс». В Петербурге вежливо выслушают, а затем хладнокровно сделают по-своему. Александр выглядит мягким, но решения принимает железные.
— Вы его уважаете?
— Безусловно.
— А боитесь?
Коленкур сделал глоток.
— Опасаюсь не столько его самого, сколько нашей чудовищной слепоты. Мы смотрим на эту огромную страну с ничем не подкрепленной самоуверенностью.
Спорить не имело смысла. При Бонапарте Жозефина навидалась мужчин, которые после пары удачных кампаний теряли голову.
— А что мой русский ювелир? — она решила сменить тон на более светский.
— Исполнил заказ.
Она насмешливо прищурилась:
— Настолько тяжелый нрав?
Маркиз поставил бокал и уставился в окно. На улице садовник волок тяжелую кадку. Коленкур наблюдал за этой бытовой суетой слишком долго. Жозефина нутром почуяла: вопрос задел какую-то натянутую струну.
— Перед самым отъездом из России произошел один странный инцидент, — наконец произнес он. — Долго сомневался, стоит ли вообще открывать рот, но вам расскажу.
Кокетство мгновенно испарилось. Жозефина сложила веер.
— Что именно?
— Экипаж уже подали. Сундуки привязаны, челядь суетится у подъезда, кто-то сует мне последние бумаги. Обычная кутерьма при отбытии посла: сплошные поклоны, мельтешение лиц, толчея. Я направился к карете и в эту секунду получил тычок в грудь.
Она медленно выпрямилась в кресле.
— Что?
— Выстрел. При этом ни стрелка, ни порохового дыма, вообще никакой вспышки. Даже если звук и был, он потонул в дворовом гвалте. Прилетело вот сюда. — Он прижал пальцы чуть левее центра груди.
— И?
— На жилете расплылось красное пятно. В первое мгновение думал: кровь. В такие моменты человек не склонен к философии — ты просто пялишься на дыру у сердца и ждешь, когда накатит боль.
— Рана?
— Ткань оказалась цела. Пятно краски, идеально круглое и точное. А на коже остался приличный синяк.
Жозефина резко поднялась, она направилась к столу. На попытку встать, она махнула Коленкуру, дозволяя сидеть при даме. Ей требовалось налить воды, хотя в горле не пересохло. Рука дрогнула, тяжелый хрустальный кувшин звякнул о край стакана, расплескав воду на поднос.
— Кто-то из толпы бросил что-то?
— С такого расстояния? В гуще людей? Прямо в грудь? Исключено. Я бы охотно списал все на мальчишескую выходку, ваше величество, но сработано было грамотно.
Жозефина сделал глоток и вернулась в кресло.
— А при чем тут Саламандра?
— Я грешу на то, что вокруг этого мастера крутятся технологии или люди, о которых мы не имеем ни малейшего понятия. Может, умельцы из его мастерской что-то придумали. Или тайная служба Александра. Я ничего не утверждаю, лишь предполагаю.
Бывшая императрица позволила себе толику раздражения:
— Хотите сказать, мой ювелир развлекается стрельбой по дипломатам?
— Я хочу сказать, что недооценивать этого человека опасно.
По спине побежал холодок.
— Возможно, вас хотели запугать.
— В том-то и дело. И поверьте, это пугает сильнее откровенного покушения. Дотянулся краской — без труда дотянется и свинцом. Оставив меня в живых, этот невидимый стрелок вложил мне в голову вполне конкретную мысль.
— Какую же?
— Русские способны достать нужную цель в последнюю секунду, на глазах у толпы, и никто даже не поймет, откуда пришла смерть. Мне любезно позволили увезти это знание во Францию.
Жозефина посмотрела в окно. Сад за стеклом дышал покоем, в любом парижском салоне из этой истории слепили бы забавную историю. Какой-нибудь хвастливый Мюрат заржал бы на весь зал, предположив, что в посла плюнул вишневой косточкой уличный сорванец. Бонапарт, скорее всего, раздраженно отмахнулся бы и потребовал перейти к реальным сведениям.
— Императору не докладывали?
— Вскользь и предельно осторожно, без деталей. Люди зачастую высмеивают то, что не понимают.
— А он? — имя Наполеона даже не требовалось произносить вслух.
— Императору подавай цифры: корпуса, пушки, фураж, маршруты. Доложи я о бесшумном плевке краской — он первым делом поднимет меня на смех и даже не попытается разглядеть угрозу.
Она опустила взгляд. Желание защитить бывшего мужа боролось с пониманием его главной уязвимости. Наполеон мог молниеносно вникать в суть сложнейших кампаний, но отмахивался от необычной угрозы просто потому, что она не сопровождалась грохотом барабанов и маршем гвардии.