— Зачем вы рассказываете это в связи с моим заказом?
— Заклинаю вас быть осторожной.
— Вы меня пугаете, Арман.
— Уж лучше я испорчу вам настроение сейчас, чем потом окажется поздно.
Поздно. Она уже читала послание Саламандры. Жозефина не хотела говорить ему об этом. Именно поэтому она верила в озабоченности Коленкура.
— Думаете, у русского царя появилось тайное оружие?
— Я уверен, что у него появились люди с совершенно иным взглядом на войну. И этот взгляд не предполагает пороховой дым и громогласные атаки. Может, дело в одном гениальном мастере, а может, он успел выстроить целую школу.
— В Париже подобное окрестили бы чертовщиной.
— До тех пор, пока кто-нибудь не получит точно такое же пятнышко. Уже без краски.
Жозефина поежилась.
— Довольно об этом.
— Прошу прощения.
Остаток визита прошел за обсуждением петербургских сплетен. Маркиз описывал вежливость русских сановников, паузы на приемах и уклончивые ответы дипломатов. О Саламандре упомянул вскользь, держится почтительно, мастерская забита учениками, приученными думать головой. Жозефина тогда хмыкнула, заметив, что именно таких самородков ей не хватает для коллекции Мальмезона.
Коленкур уехал, оставив после странное ощущение надвигающейся беды.
Сидя сейчас в кресле, она задумчиво прикрыла глаза. Арман оказался кругом прав, позднее, перечитывая «послание», она убедилась, что Саламандра действительно передал «привет». И вместо пятна на груди всадил фразу: «Здесь могла быть смерть… Не всякое действо достойно ответа».
Хотелось просто списать все на уязвленное самолюбие, обидеться на строптивца, отказавшегося променять снега на ее покровительство. Но перед глазами упорно вставал рассказ Коленкура: суета у экипажа, тычок в грудь и невозможность понять, откуда прилетела угроза.
Жозефина потянулась к самому невзрачному конверту на подносе.
Личные послания ложились сверху, деловые бумаги ждали своей очереди, а тревожные депеши без легкомысленных шелковых лент покоились особняком.
— Чай совсем остыл, ваше величество, — рискнула подать голос служанка Амели.
— Оставьте. Я позову, когда понадобитесь.
Девушка отступила. Лезвие маленького ножа взломало сургучную печать. Берлин молча глотает новые требования, прусские интенданты суетливо подсчитывают муку и овес, торопят подводы. Людей для вспомогательного корпуса и строевых лошадей отдают без жалоб. Из этих строк сквозила покорность животного с опущенными глазами. Пруссаки будут низко кланяться, расчищать дороги и гнать солдат на убой.
Где-то в середине письма мелькнула занятная деталь: на недавнем ужине в одном почтенном берлинском доме при малейшем упоминании России хозяин бледнел и судорожно сводил разговор к премьерам в опере. Направление будущего удара уже ни для кого не являлось секретом.
Следом пошли венские сводки. Здесь правила бал дипломатическая эквилибристика: взаимные обязательства, союзные договоренности, соблюдение приличий между дворами. Пробежав глазами абзац об Австрии, Жозефина невольно вспомнила Марию-Луизу. Молодая кровь Габсбургов обеспечила Бонапарту долгожданного наследника. Тем временем Меттерних плел изящные формулы, пытаясь скрестить собственную выгоду со страхом перед Парижем. Венцы маршировали рядом, но озирались по сторонам.
Взгляд зацепился за строчку о тридцатитысячном вспомогательном корпусе. Война превратилась в интендантскую цифирь. Раз уж Пруссию намертво связали договорами, а Австрию втянули в долю, в окружении императора больше не обсуждали саму кампанию, генералитет искал способ поудобнее устроиться при грядущем дележе.
Кожаная крышка футляра потянула к себе с непреодолимой силой.
Жозефина стянула перчатку с руки и выудила русскую работу на свет. Ковыряться в секретных замках сегодня не было нужды — текст Саламандры въелся в память.
Поймав косую тень от цветочной вазы, она довернула основание. Из золотых граней вынырнуло собственное отражение: овал, спокойная линия губ, застывшее достоинство женщины. Пожалуй, ювелир польстил ей, сделав это лицо более умиротворенным, чем-то, что сейчас пряталось за маской бывшей императрицы.
Поворот. Проступил профиль Бонапарта.
— Мерзавец, — едва слышно, сквозь зубы выдохнула Жозефина.
Каким-то непостижимым образом руки этого несносного русского, созданные творить такое искусство, нащупали ее боль. Попытка поймать ракурс, при котором оба профиля оказались бы рядом, проваливалась всякий раз.
Дорога к крыльцу заняла больше времени, чем обычно. Жозефина шла медленно, футляр оттягивал руку. Лицо обдувало мартовским ветром, от оранжерейных стекол несло зеленью.