Екатерина Павловна приняла меня в малом кабинете. Слуга поставил чай и вышел. Она указала на кресло у стола.
— Вы просили утренний час, требует спешки?
Я сел, вынул лист и положил его перед собой так, чтобы она видела три строки.
— Три дела, ваше высочество. Фигнер, доктор Беверлей и распоряжение для врача при перевязочной службе.
Она взяла кулибинскую ручку.
— Начните с Фигнера.
— Мы говорили, что Александр Самойлович останется при армии до марта, а потом вернется. Мне нужно знать, где он сейчас. Если его уже отпустили, прошу направить его ко мне. Если его задержали, нужно понять, по чьему распоряжению и на какой срок.
Екатерина записала. Интересно, это новая привычка?
— В конце марта его должны были отпустить, — сказала она. — Если распоряжение не изменили, он уже в пути или скоро будет в столице. Я проверю. Если он задержан при части, мне сообщат причину.
Вторым пунктом был Беверлей. Я заранее решил не просить за него как личную милость. Врач, которого отдают «по знакомству», в поле получит первый отказ от любого старшего чином. Мне нужно было такое его положение, которое позволит Беверлею работать.
— Второй вопрос касается доктора Беверлея, — сказал я. — Если начнется война, мне нужен он при Отряде князя Юсупова.
Екатерина не стала делать вид, что слово «война» здесь излишне. Она посмотрела на мой лист, где рядом с фамилией Беверлея я заранее оставил пустое место для решения.
— Вы хотите забрать у меня врача?
— Нет, ваше высочество. Я прошу заранее определить, как его можно прикомандировать на случай необходимости. Если оставить это на потом, мы потеряем время.
— Вы говорите об Архангельском?
Я посмотрел на Катишь.
— Об Архангельском и о людях князя в столице знают слишком много. Поэтому я прошу не тайного разрешения, а такой формы, при которой врач сможет действовать законно, без споров.
Екатерина отложила ручку и несколько секунд смотрела на меня.
— В семье уже спрашивали об Отряде. Подробности не все знают. Романовы знают достаточно, понимают, что ваши машины не игрушки князя Юсупова.
Эти слова не были угрозой, скорее она назвала положение вещей, которое я и сам должен был признать. Нельзя было возить по лесам тяжелые машины, снаряжать людей, заказывать баллоны и ждать, что двор будет видеть в этом только занятие скучающего богача и известного ювелира.
— Тогда Беверлей тем более нужен в правильной форме, — сказал я. — В поле его должны принять как врача с определенным поручением.
— Через кого вы хотите оформить это поручение?
— Через князя Юсупова. Это удобно для Отряда. Мне нужна бумага, которую не понесут обсуждать по всем кабинетам.
Екатерина снова взяла ручку, теперь она писала дольше.
— Я поговорю. По доктору тоже нужно спросить согласие. Он связан со мной службой, и я не стану отправлять его без учета его мнения.
— Беверлей сам назвал условия, без которых нельзя отвечать за раненых: помощники, полотно, инструменты, повозка для перевозки, чистая вода и право распоряжаться у перевязочного стола. Доктору нужна бумага, по которой у перевязочного места он распоряжается входом, очередностью, чистотой, помощниками. Только у перевязочного места. Он не командует полками, обозом или складом. Он отвечает за раненого, пока тот у него.
Екатерина подняла глаза.
— Вы опасаетесь вмешательства старших чинов?
— Да. У врача не должно уходить время на объяснение, почему грязные сапоги нельзя ставить рядом с чистым полотном.
Она приняла это. И правильно.
— Сразу такую бумагу я не обещаю, — сказала она. — Нужно подобрать слова. Если написать слишком широко, вам создадут новое учреждение на бумаге и начнут требовать отчетов. Если написать слишком узко, полевой начальник не посчитает распоряжение обязательным.
— Мне нужна середина.
— Я поняла.
— Благодарю вас, ваше высочество.
— И не добавляйте Архангельскому новых поводов для разговоров.
— Постараюсь. Полностью убрать их уже не получится.
Она не стала спорить.
Я уже собирался уходить, когда в коридоре послышались быстрые шаги. Лакей у двери ответил кому-то вполголоса, затем отступил и отворил створку.
В кабинет вошел принц Георг Ольденбургский. Я видел его нечасто и каждый раз отмечал в нем немецкую собранность. Невысокий поклон, прямой взгляд, складка у рта.
Я поднялся. Екатерина Павловна осталась у стола.
— Георгий Петрович, я заканчиваю прием, — сказала она. — Если вопрос срочный, говорите.
Он посмотрел на меня. Даже не пытался скрыть, что мое присутствие ему неприятно.
— Ваше высочество, прошу простить вторжение. Я не знал, что у вас здесь господин Саламандра.