Слово «господин» он произнес так, что ставил меня на то место, которое считал уместным: не родственник, не сановник, да и не военный. Можно подумать я претендовал на большее. Ревнует он, кажется.
Я поклонился сообразно этикету.
— Ваше высочество.
Ольденбургский ответил таким же поклоном и обратился к Екатерине.
— Сейчас многие задают лишние вопросы вокруг вас.
Екатерина Павловна приподняла бровь.
— Вы говорите о каких-то слухах?
— О последствиях. Пока это разговоры. При нынешнем положении они легко станут докладами.
Георгий Петрович меня удивил. Он не мог знать о чем мы говорили, но видимо, ему было достаточно самого факта: Саламандра сидит в малом кабинете Екатерины.
Он перевел взгляд на меня.
— Учтите, сейчас всякое дело Саламандры будут читать иначе, чем неделю назад.
Екатерина Павловна положила ладонь на край стола.
— Что произошло?
Ольденбургский задержался с ответом.
— Сперанского взяли под надзор. Его отстранили, бумаги разбирают. Сегодня его увозят из столицы.
Я не пошевелился. Екатерина Павловна поднялась. Я поклонился ей, потом ему. Больше в комнате мне делать было нечего.
У выхода мне подали шубу. Я надел ее, сел в карету. Только после этого я откинулся на спинку и шумно вздохнул.
Эх, Толя, а ведь так неплохо все шло.
Сперанский арестован. И ведь надеялся, что получилось изменить историю. А может не все потеряно? Может смогу его вернуть? Но как?
Глава 13
Из Зимнего я вернулся в поместье, хотя первая мысль была велеть кучеру править к Юсупову.
После разговора с Ольденбургским лишняя поездка к Архангельскому стала бы подарком для недругов. В столице и так хватало людей, готовых связать Саламандру, Юсупова, мастерские и Сперанского в один узел, незачем было помогать им.
Дома я прошел в кабинет через боковой вход.
Я запер кабинет, снял перчатки и вынул из кармана лист, с которым ездил к Екатерине Павловне. Утром на нем стояли три пункта. Теперь под ними моей же рукой в карете была дописана четвертая строка: «Сперанский. Остановить каналы через канцелярию».
Я положил этот лист на стол и взял чистую бумагу для письма Юсупову. Писать следовало коротко, князю нужны факты.
«Князь, Михаила Михайловича взяли под надзор и удаляют из столицы. Прошу немедленно остановить новые обращения через людей его канцелярии. Все западные хозяйственные дела перевести на лично преданных людей. Поставки металла проверить…»
Я остановился на середине строки.
Письмо выходило правильным, и именно поэтому его нельзя было отправлять.
Юсупов уже должен был знать. Если еще не знал, его люди принесут весть быстрее, чем мой гонец доскачет до Архангельского. А если письмо перехватят или просто прочтут, я сам покажу им дорожку: Сперанский, Юсупов, металл, Саламандра.
Я перечитал написанное как человек, ищущий слабое место. А оно было в каждой строке. Имя Михаила Михайловича рядом с нашими работами. Западные дела и канцелярия. Даже осторожность выглядела признанием связи.
Я разорвал лист. Клочки бросил в жаровню, которая стояла у камина после утреннего обогрева. Углей хватило. Я подождал, пока бумага почернеет, перевернул пепел каминными щипцами и убедился, что ни одной читаемой строчки не осталось.
Только после этого сел снова.
Да уж. Паранойя, она такая.
На новом листе я составил рабочий распорядок. Писал так, чтобы при случайном взгляде вся запись выглядела скучной. Новых людей из канцелярий не привлекать. В бумагах не указывать прежние рекомендации. Металл проверять через Варвару. Западные склады не расширять до особого разрешения.
Я перечитал и оставил этот лист на столе. Здесь не было Сперанского, Екатерины, Фигнера, Беверлея и Архангельского.
В дверь постучали.
— Войдите.
Вошел Прошка. За последние месяцы он успел измениться так, что я иногда замечал это с опозданием. Держался взросло, работал чисто, распоряжения понимал с первого раза.
Он закрыл за собой дверь и положил на край стола маленький сложенный лист.
— Варвара Павловна велела передать лично. Сказала, ответ письмом не посылать.
— От кого?
Он замялся с ответом. Я развернул записку.
Элен. Она просила принять ее сегодня ближе к сумеркам. Приехать собиралась не обычным выездом. Просила не отвечать письмом и не посылать людей к ее дому.
Я прочел один раз, потом еще раз, уже медленнее. Смысл помещался в нескольких строках. Она уже знала о Сперанском? Конечно, уж кто бы еще узнал, если не она.
Но ведь важное даже не в этом, а в том, что Элен не стала обращаться к отцу. После пожара она держалась семьи, имени, положения. Но теперь-то написала мне.