Она выбрала мой дом.
Я сложил записку и посмотрел на Прошку.
— Передай Варваре устно: я приму. Боковой вход открыть за час до сумерек. Карету во двор не заводить, пусть подадут знак у боковой калитки.
Прошка повторил распоряжение.
— Еще скажи Варваре: никаких записок по этому делу. Если будет новое, пусть передаст через тебя или сама найдет время.
— Понял, Григорий Пантелеевич.
Он поклонился и вышел.
Я остался с запиской в руках. Хранить ее было нельзя. Сжечь сразу, не запомнив каждое слово, тоже было нельзя. Я прочел ее еще раз: время, способ приезда, просьба не отвечать. Потом поднес к углям и дождался, пока от ее почерка тоже не осталось ни одной строчки.
Сжег уже второе письмо. Первое могло навредить делу, второе могло навредить человеку, который пришел ко мне за защитой.
Я вернулся к рабочему листу и дописал последнюю строку без имени: «К сумеркам гостья. Боковой вход. Без записи».
А зачем я это делаю? Боюсь забыть что-то? Или создаю сам себе проблемы. Вот и третья бумажка направилась в угли. Хоть дров не запасай, скоро письмами камин топить буду.
После этого позвал слугу и велел убрать из передней лишних людей, а сам подошел к окну. Дорога к боковой калитке была видна только отчасти. К вечеру там надо будет оставить одного надежного человека и больше никого.
Элен приехала до сумерек.
Экипаж остановился у боковой калитки, за хозяйственным двором, где обычно разгружали уголь. Прошка успел предупредить людей, и во дворе не было лишних. Один человек открыл калитку, принял знак от кучера и ушел к конюшне, не оборачиваясь.
Я вышел сам.
Элен сидела в карете, пока я не подошел. Потом подняла голову, и я увидел на ее лице усталость. На ней была темная накидка без украшений. Рядом ждала женщина в простом платке. Элен сказала ей остаться в карете и ждать.
Я подал руку. Она задержала пальцы в моей ладони на мгновение дольше, чем требовалось.
Я провел ее через боковой коридор в кабинет. На столе стояли свечи, листы и закрытая шкатулка для бумаг.
Элен сама сняла накидку. Руки у нее были холодные. Я заметил это, когда взял ткань, чтобы положить на спинку кресла. Она сначала обошла взглядом комнату, окно, дверь, высокий шкаф у стены. Такое ощущение, будто она проверяла пространство.
— Ты сжег мою записку? — спросила она.
О как. Не один я с паранойей.
— Да.
— Хорошо.
После этого она села. Я сел сбоку. Кажется она подбирает слова, видать не хочет начинать с просьбы.
— Сперанского увезут. — Сказала она. — Сначала в Нижний.
Она опустила глаза. В ее лице было больше горечи, чем страха.
— Я думала, он устоит дольше.
Элен устало провела пальцами по краю перчатки.
— Я боюсь не только за себя, Григорий. Кто-то принесет письма, кто-то вспомнит разговор, кто-то скажет, что был обманут.
Министерство полиции и Особенная канцелярия сможет добыть и не такое, эти на многое способны. А с учетом того, сколько врагов нажил Сперанский, там и нейтральные лица могут невольно подкинуть дровишек.
— Я разберусь со всем тем, что может связать тебя с моими делами, — сказал я.
— Я не хочу втягивать тебя во все это.
Я посмотрел на нее и позволил себе сказать то что думаю.
— Ты уже пришла ко мне. Я рад этому больше, чем могу сейчас показать. И я не отпущу тебя обратно без защиты.
Она подняла глаза.
— Защиты от чего? От чужих доносов? От людей, которые придут читать письма? От собственного имени?
— Первые дни будут самыми опасными. Потом все начнут понимать, куда дует ветер, кто кого сдает и кого трогать нельзя. Сейчас будут хватать всё, что лежит.
Она чуть наклонилась вперед.
— Что ты предлагаешь?
— Переехать сюда. На время.
Она не ответила. Дом, слуги, счета, письма, имя, свой круг — все это было частью ее власти над собственной жизнью.
— Я не могу просто скрыться у тебя, — сказала она тише. — Это унизит меня еще и тебя поставит под удар.
— Ты не скроешься. Скажем так, уедешь по здоровью и усталости. Домом будешь управлять письмами через доверенного человека. Я в поместье жить не останусь. Завтра перееду в ювелирный дом «Саламандра», в город. Здесь будут мои люди.
Она на меня долго посмотрела.
— Ты готов уйти из собственного дома?
— Да.
Элен отвернулась к окну. За стеклом уже темнело. Нелегкий у нее выбор: между плохим и худшим.
— Отец будет оскорблен, — сказала она.
Вот уж о ком я точно не волновался.
— Возможно. Но в прошлый раз ты пошла к нему. Сегодня пришла ко мне. Я не буду делать вид, что это ничего не значит.
Она на мгновение закрыла лицо ладонью и тут же убрала руку.