— Я не хотела выглядеть испуганной.
— Главное, что ты пришла.
Она посмотрела на меня с благодарностью.
Мы говорили дальше уже более предметно. Элен назвала женщину, через которую сможет получать письма из дома. Разговор перетек в деловое русло. Мне хотелось ее успокоить и прижать к себе, но что-то меня останавливало.
Уходя, она задержалась у двери кабинета.
— Если я приеду, назад дороги уже не будет.
— Знаешь, я даже рад отчасти.
Я улыбнулся
— Ты боишься за меня?
Я мог бы осторожно ответить, мог бы спрятаться за какими-то словами, но не стал.
— Да.
Она бросилась мне на шею и крепко обняла. Я прижал ее к себе. Не помню сколько мы так простояли.
Я проводил ее до боковой двери, женщина в платке вышла из кареты, помогла ей сесть.
После отъезда Элен я вернулся в кабинет и некоторое время стоял у стола.
Я распорядился приготовить комнату к завтрашнему вечеру, после открыл шкаф и вынул несколько папок, нужно уничтожить лишнее. Есть вещи, которые повредят Сперанскому.
На стол я положил черновики по западным складам, заметки о поставщиках металла, старые списки людей из канцелярских кругов. Сверху легли бумаги, где рядом, в разных местах одного листа, встречались Саламандра, Юсупов, окружение Сперанского.
Я не собирался жечь все подряд. Часть записей я переписал в хозяйственную тетрадь.
Третью часть я решил спрятать. Эти листы могли понадобиться через месяц или два. Я не мог сжечь расчеты по клапанам, схемы, перечень деталей для западных точек и несколько пометок о людях, которых еще предстояло проверить. В доме их оставлять нельзя. Везти в «Саламандру» еще хуже.
Полигон лучше подходил. У старых мишеней часто копали, меняли подпорки, ставили щиты, сжигали испорченные доски. После весенних испытаний никто не удивится свежей земле у земляного упора. Благо, больше полигон не использовался, Отряд на днях отбудет в Архангельское.
Я позвал Прошку.
Он пришел в рабочем кафтане, с засученными рукавами, будто я оторвал его от стола в мастерской. Я указал на маленький ящик у шкафа.
— Нужен этот ящик, просмоленный холст и лопата. Пойдем к третьей мишени.
— У старого упора? — уточнил он.
— Да.
Пока он собирал нужное, я дописал последние строки в хозяйственную тетрадь. Потом сложил бумаги для хранения в холст, перевязал шнуром и положил на дно ящика. Сверху добавил пару старых счетов, испорченную медную пластину и кусок сломанной пружины. Если когда-нибудь ящик откроют не мои люди, пусть сначала увидят мастерскую рухлядь.
Мы вышли, когда в передней убрали свет. Во дворе было сыро. Я шел по старой дорожке к полигону и думал о комнате, которую завтра приготовят для Элен. Наверное, нужно будет усилить охрану, попросить Толстого.
У третьей мишени Прошка поставил лопату на землю и сразу взялся за дерн. Под моим руководством, он снял верхний слой, уложил травой вниз на старую доску, затем выкопал узкую яму у самого упора. Я низко держал фонарь и полой плаща закрывал свет.
Я опустил ящик сам. Он засыпал землю слоями, притоптал плоской стороной лопаты, вернул дерн и поставил сверху старую доску от щита. Потом отошел на несколько шагов, посмотрел со стороны и переставил доску чуть ближе к мишени.
И все же вырос Ученик. Даже не спрашивал, что в ящике. Он сделал работу так, как мастер делает хорошую посадку камня: точно и аккуратно.
— Возвращайся. И… спасибо тебе, Прохор.
Парень впервые не знал как реагировать. Он судорожно вздохнул.
— Я всегда буду верен тебе, Учитель.
Он взял инструмент и не оглядываясь пошел к мастерским.
Я остался у земляного упора. Кажется, сегодня я окончательно простился с Учеником.
Я посмотрел на доску у мишени, проверил край дерна носком сапога и только после этого отошел.
К дому возвращаться не хотелось. Я сделал все, что мог сделать руками за один вечер: сжег, переписал, спрятал, распорядился.
Михаил Михайлович от этого не становился свободнее ни на шаг.
Я пошел вдоль края полигона, туда, где начинался подлесок. Свет выхватывал мокрую землю, следы от дневных работ, темные обрубки старых стоек. От кострища пахло мокрой золой.
В подлеске было тихо. Я остановился у первых деревьев, поставил фонарь на пень и прислушался. Где-то у конюшни скрипнула дверь, и сразу стихло. Хорошее место.
Я мог закрывать следы вокруг Саламандры, защищать Элен, сохранять Беверлея для Отряда. В этом мире мне часто помогало старое ремесленное упрямство: если не получается прямо, ищи другой угол; если камень не держится, меняй посадку; если металл лопнул, смотри излом.
Со Сперанским так не выходило.
Он был человеком, который раздражал всех. Он мог быть холоден, неудобен, чрезмерно уверен в силе порядка. Но перед войной России нужны именно такие люди. Нужны не только храбрые генералы и богатые князья, нужны те, кто умеет в одной парадигме, в едином деле использовать хлеб, дорогу, налог, приказ, склад и армию.