Ближе к полудню на станции нарисовался местный помещик. Одет был соответствующе, зеленый сюртук, сабля на боку, пара дворовых за спиной. Он прискакал когда смотритель слезно клялся в отсутствии годных лошадей.
— Европа пала ниц пред корсиканцем от слабости духа! — вещал барин, вышагивая по крыльцу. — Наш мужик иной, землю отдаст, сгорит, зато веру сбережет. Я, случись нужда, сам выставлю людей и весь конный завод отдам!
Пока смотритель благоговейно внимал, наш кучер тоскливо сплевывал в лужу, свежей упряжи так и не предвиделось. Иван исчез за сараем. Спустя минуту он вынырнул оттуда в сопровождении перепуганного конюха, волокущего рослых, лощеных вороных. Явно не из тех, что таскают почтовые телеги. Кажется пора его переквалифицировать в конюшего, уж очень хорошо получается добыча четвероногих.
Высокопарные речи о душе резко оборвались.
— Эт-то племенные! — поперхнулся помещик. — Под проезжих не ставим.
— Едем по государевой подорожной. До следующей станции души ваших вороных никто не требует.
Разумеется, элитных рысаков нам зажали. Впрочем, чудодейственным образом буквально из-под земли выросли крепкие гнедые, еще десять минут назад числившиеся инвалидами. На прощание барин долго тряс мою руку, распинаясь о святой добровольной жертве, на которой зиждется матушка-Россия. Поблагодарив за гнедых, я уже сдержал едкий комментарий.
На следующем перегоне нас поджидал купец Фома Лукич. Заломив шапку, он подошел к карете и доложил, что для господ при казенной надобности у него припасен первосортный корм. За этим великолепием пришлось тащиться к речному амбару. Фома Лукич шагал с видом спасителя отечества.
Запустив руку в мешок, Иван зачерпнул горсть овса, растер между пальцами и сунул мне под нос. Несло затхлостью и сыростью. И это еще вкупе с амбре мышиного помета.
— Прошлогодний? — поинтересовался я.
— Выдержанный-с! — не моргнув глазом парировал торгаш. — Скотина такой берет аж за ушами трещит.
— После такого она покойницей станет.
Купец насупился.
— Время-то военное, ваше благородие. Дорожает все.
— И совесть?
Фома Лукич философски развел руками. Тем временем Иван просто завязал горловину гнилого мешка и отставил его к стене. Проследив за его мозолистыми руками, купец внезапно вспомнил про закрома, где якобы хранился неприкосновенный запас. Обошелся этот «особый случай» втридорога. Лошади получили нормальное зерно.
Размышлять о загадочной русской душе расхотелось. Вся эта мерзость лезла к нам в карету на каждой версте наглыми станционными поборами и хитрыми глазами ямщиков.
В какой-то момент я вдруг задумался о том, что может и не надо предотвращать ту бойню, что развернется, дабы страна очистилась от подобных гнилых душ, но потом сам себя одернул — не ценой жизни русского солдата, не такой жертвой. Есть Сперанский, вот пусть он и прижимает к ногтю это «зверье».
К вечеру привалили на постоялый двор. Местная хозяйка лихо рулила процессом.
— Наворачивайте, господа. На пустое брюхо и француз страшнее кажется.
За соседним неструганым столом горбились два рекрута под присмотром седого унтера. Один мел варево как не в себя, второй тупо пялился в тарелку, кроша корку хлеба.
Унтер перехватил мой взгляд.
— Первой раз из избы. Мамка сухарь в дорогу сунула, так он его третьи сутки за пазухой мнет. Мнит себе — покуда сухарь цел, дом рядышком.
Хозяйка, гремевшая ухватами, скрылась за печью. Вернулась она с чистой тряпицей и шлепнула ее перед унтером.
— Замотай парню гостинец. А этот пусть жрет. От голодухи не доживет до встречи с родной деревней.
Рекрут вскинул глаза, открыл рот, поперхнулся словами и остервенело заработал ложкой.
Здесь же нас нагнал курьер с почтой. Сургуч с вензелем Варвары успокаивал. Писала она рубленым слогом. Маховик крутится. Поставщика С. вышвырнули с подряда за гнилую кожу. Княгиня Н. получила свои серьги с опозданием, зато счета по каменьям закрыты. Деньги на военные расходы переведены, семьям мастеровых выдали аванс. Зарвавшийся приказчик выставлен за дверь.
Я хмыкнул. Варвара взяла вожжи перекрыв кислород недовольным.
Второе послание, от Прошки, пестрело крупными буквами. Он отчитывался за проделанную работу и контроль за качеством. Приписка в конце гласила: «Книгу смотрителя веду исправно. Своих ошибок пока не выявил, чужих нашел четыре».
Сон не шел. За тонкой перегородкой надрывно кашлял рекрут, бормоча во сне что-то жалобное. Во дворе орали конюхи, меняя упряжь курьеру. Мой петербургский механизм работал как часы: финансы под контролем, производство тоже. Дело за малым — добраться до западной линии и подготовить плацдарм.