На рассвете хозяйка всучила нам пухлый сверток с горячими пирогами.
— Деньги возьмите.
— За щи уплачено, — отмахнулась она. — А за пироги с француза стрясете.
Я растерянно посмотрел на нее. А ведь в нас ничего не выдает то, что мы идем на войну. Вот она русская душа, женщины не знают, но чувствуют. Вот как это объяснить?
Иван бережно, словно хрусталь, уложил сверток на сиденье кареты. Я покосился на раскисший двор. Страна вползала в войну вразнобой, каждый тащил свой груз: кто гнилой овес, а кто материнский сухарь за пазухой.
Кучер истово перекрестился, хлестнул гнедых, и мы покатили дальше.
Перед полуднем мы вкатились в уездный город. У почтового двора обещали подать лошадей через час. Стоило выбраться из кареты, чтобы размять затекшие ноги, как до слуха донеслось знакомое имя. У крыльца перешептывались.
— Сперанский, сказывают, здесь, — вещал пухлый чиновник в заношенном мундире. — С самых верхов сковырнули. Уж теперь-то ему все припомнят.
— Под арестом? — деловито уточнил купец.
— Естественно. Ночью из столицы вывезли, бумаги изъяли. Дальше в ссылку погонят.
Почтовый смотритель затравленно покосился на дверь и сбавил тон:
— На запад? Арестанты за столами свободно не рассиживают. При нем люди казенные, бумаги с государевой печатью. Наш городничий перед ним сам шапку мнет. Тут, братцы, дело тоньше.
Иван молча подтянул ремень сумки и двинулся следом за мной. Народ всегда с упоением выдумывает небылицы одна краше другой.
Городничий разбил лагерь в доме при канцелярии. За какие-то полдня этот человек успел до смерти перепугаться и одновременно раздуться от гордости из-за визита бывшего госсекретаря. При виде моего пакета с высочайшей отметкой он сдулся, покрывшись испариной.
— Михаил Михайлович ожидают-с, — залепетал он. — Изволили просить, в случае вашего прибытия, проводить без малейших задержек.
И все же когда нужно государственная машина работает быстро. И арестанта освободили и ко мне на встречу отвезли. Могут, когда хотят.
Сперанский сидел за простым столом. Рядом громоздились дорожный журнал, несколько распечатанных пакетов и стопка листов, покрытых убористым почерком. Дорога выжала из него соки, осунувшееся лицо, въевшаяся в рукава сюртука пыль, растрепанные виски. Но глаза, этот взгляд остался прежними — цепкий и холодный.
— Григорий Пантелеевич. Слух о вашем прибытии уже дошел до меня.
— Слухи и не на такое способны, — я поклонился сообразно этикету. — У крыльца вас уже практически сослали в Сибирь.
— Милосердно, однако. В Петербурге многие предпочли бы обойтись без слова «практически».
Он поднялся навстречу, протягивая руку. Я ответил на крепкое рукопожатие. Он поражает меня. Собственное падение Сперанский расценивал как неудачный контракт, ознакомился, принял к сведению, подшил в папку.
Забрав у меня пакет, он мельком оценил целостность сургуча, взрезал конверт ножом и углубился в чтение. Пробежался глазами раз, затем медленнее — второй. Лист лег на стол. Некоторое время бывший госсекретарь изучал короткую монаршую резолюцию на полях.
Ему сообщили, что арест с него снят, у Государя изменились планы на его счет, оттого и доставили в этот город. Только и сообщили о встрече со мной. Я же ему доставил всю подноготную своего проекта, который одобрен императором.
— К прежней должности меня не допустят, двор недосягаем. Бумаг былой службы касаться запрещено. Взамен поручают хозяйственную и счетную часть особого дела при мастерских «Саламандры». С казенным участием и надзором.
— Именно.
— Это вы выхлопотали мне должность, Григорий Пантелеевич?
И ведь сходу вычленил самое главное и важное. Как можно было такого человека устранить от управления?
— Если Государю был не нужен господин Сперанский, то Саламандре он нужен позарез.
Он усмехнулся.
— Весьма дипломатично. И все же, любая моя ошибка теперь станет доказательством вины.
— Да. Вы правы.
А чего юлить? Он чай не ребенок, пусть понимает, что я совершил и так невозможное.
Он посмотрел на меня в упор. Городничий все еще маячил на пороге, пока Сперанский не вскинул бровь.
— Оставьте нас.
Местный начальник испарился с такой скоростью, будто спасался от чумы.
— Присаживайтесь, — Сперанский указал на стул. — Машины, мастерские, запасные части, врачебные укладки. Снабжение с войсками. Раз император дал добро, значит, его кругозор наконец-то расширился за пределы красивых схем сражений.
— Он начал вникать в скучную рутину, я это называю логистикой.
— Желаете встроить свои машины в армейскую систему снабжения.