Где-то глубоко внутри меня старик, помнящий стерильные больничные коридоры, наблюдал за происходящим с ужасом. Местный житель махнул бы рукой, солдат терпелив, лошадь крепка, Бог даст — обойдется. Но я-то знал, как быстро это «обойдется» и мутирует в кровавый понос и тиф.
У поварских ям я перехватил рыжего унтер-офицера Потапенко. Его приставили ко мне по хозяйственной части, и выбор оказался удачным. Унтер был из породы неболтливых людей, еще и рукастым.
— Больных где держите? — спросил я с ходу.
— Кого лекарь велит, тех в сторонку отводят, — пожал он плечами. — Кто на ногах, те при ротах маются.
— Вода?
— Ближе всего ручей за кухнями. Колодец у дороги есть, да к нему очередь вечная.
— Ручей ниже коновязей течет?
Потапенко скосил глаза в сторону лошадиных стоянок. Смысл вопроса дошел как надо, тон моего вопроса видать помог.
— Ниже.
— Значит, так. Для нашего двора питьевая вода — только из колодца. Для котлов — тоже. К ручью людей не посылать вообще.
— Далеко таскать придется, замаются.
— Лучше так, чем потом таскать их к лекарю.
Унтер задумчиво почесал переносицу.
— Запишу. Только солдатик все равно короткой дорогой норовить будет.
— Передайте старшему караула: на первый раз — строгое предупреждение. Попадутся второй — ставить на черновые работы у настила. День доски потаскают, сразу колодезную воду полюбят.
Впервые за все время нашего знакомства Потапенко криво усмехнулся.
— Вот это они уразумеют.
Такой подход мне нравился, на таких мужиках держится любой механизм, особенно пока начальство в штабах рассуждает о высоких материях.
Дальше мы пошли через лагерь. Я заранее попросил Потапенко избавить меня от штабных красот.
Лошадей вокруг оказалось столько, что стало немного не по себе. Они были везде: при артиллерийских повозках, обозах, офицерах, курьерах и подводах. Животные жевали, фыркали, били копытами, тянулись к воде и загаживали землю гораздо быстрее, чем солдаты успевали подсыпать сухой мусор. За каждой конской мордой тянулся невидимый и прожорливый шлейф расходов: овес, сено, вода, подковы, сбруя, конюх, даже место у коновязи.
В этой навозной суете «Аврора» воспринималась иначе, чем в столичных салонах. В Петербурге она казалась дерзкой игрушкой, я бы даже сказал «механическим чудом для Великих княгинь». Но с другой стороны, машина не жрала овес. Одно это качество среди бескрайней конской толпы стоило многого, да ей требовались винный спирт, сухое помещение, прокладки, ремни, да жесткий порядок. Суть снабжения не менялась, менялся его вид.
Возле штабных палаток негромко спорили о французе. Двое адъютантов и седой капитан стояли у телеги с картами. Молодой щегол в эполетах доказывал, что Бонапарт не рискнет забираться глубоко: растянутые коммуникации, отдаленные магазины. Седой капитан молча выслушал этот анализ, повернулся к денщику и велел добыть еще один мешок сухарей.
— Значит, опасаетесь? — с иронией спросил адъютант.
— Сухари не со страха требую, — буркнул капитан. — А оттого, что приказ о выступлении может ночью свалиться на голову, когда хлеб в печах еще не дойдет.
Солдаты ориентировались на мелочи, велели сушить сухари, чинить сапоги и беречь фураж — значит, начальство готовится далеко не к параду.
Потапенко вывел меня к лекарской палатке. Прямо на земле сидели трое стонущих солдат с перевязанными руками, еще один тяжело дышал, растянувшись на шинели. Сам лекарь, тощий человек с воспаленными от недосыпа глазами, полоскал инструменты в миске. Воду в ней следовало сменить давно.
— Под лекарские ящики выделите отдельный угол на нашем дворе, — бросил я Потапенко. — Строго под замком. И воду для перевязок брать отдельно от поварских котлов.
Врач с явным интересом поднял голову.
— Вы, должно быть, из новых мастеровых?
— Из них, да, из тех, кто добавит вам лишней головной боли.
— Лучше добавьте чистых тряпок. Своей головной боли мне и так хватает.
— Добудем.
По возвращении на двор Потапенко покинул нас. Толковый порученец.
Я зашел во двор. Плотники уже устанавливали козлы под будущий сборочный стол. Один из парней дергал навесной замок на малом амбаре, проверяя надежность. Другой оттаскивал тяжелый ящик с кожей подальше от окна.
За воротами армия продолжала ворочаться в грязи. Солдаты сушили обувь, чистили ружья, таскали воду, прятали сухари и зубоскалили у котлов.
Сколько оставалось до первых больших сражений — дни или недели, — здесь не знал никто. Но моя личная война уже стартовала. Она начиналась с надежного караула у амбара, да с сухого угла для лекарских припасов. Мое странное механическое хозяйство должно было вклиниться между передовыми частями и дорогой снабжения. Нужно находиться достаточно близко, чтобы приносить реальную пользу, но оставаться под надежным замком, чтобы свои же не растащили ценный.