— До лагеря пойдете под присмотром, — отрезал Сычев, забираясь в седло.
Фрол с опаской покосился на пыхающую паром телегу.
— Дядь Степан, а ну как она в пути выпить потребует?
Хорунжий брезгливо отмахнулся:
— Потребует — колыбельную ей споешь. Вы ж теперь друзья.
Донцы вновь заржали, заметно расслабившись. Спорить и доказывать, что двигателю нужны регулярные дозаправки, я не стал. «Пьющая телега» — понятное народу прозвище, окрестили — значит, приняли.
Обратный путь проделали в кольце оцепления. Двое донцов трусили в авангарде, Сычев держался справа, а Фрол замыкал колонну, старательно соблюдая дистанцию. Иван аккуратно вел «Аврору» по колее, за нами шло наше охранение — ох и получат они от Толстого. Одно название — охрана. Я задумчиво разглядывал раскачивающиеся пики конвоиров. Четверть часа назад эти жала едва не прошили нам шкуры, а теперь служат эскортом. Специфический здесь путь у прогресса: от анафемы до конвоирования под хиханьки.
У заставы наше цветастое шествие вызвало фурор. Караульные вытянули шеи, перешептываясь.
— Гля, донцы телегу захватили! — крикнул кто-то.
— Ту самую, винную!
Вышедший навстречу Потапенко, оценив состав делегации и мое кислое лицо, сам нахмурился. Из-за походного стола настороженно привстал Толстой. Возле рабочего навеса Иван дернул рычаги, заглушая мотор.
Спрыгнув на землю, Сычев подошел к Потапенко и что-то сообщил.
Лагерь быстро возвращался к рутине: Иван полез под капот щупать ремни.
Пока у ворот еще стихали смешки, я жестом позвал Потапенко с Толстым под навес.
В кои-то веки железо работало как часы, зато пресловутый человеческий фактор едва не отправил нас на тот свет. Нужно придумать нашей жестянке «свое» лицо.
— Значит так, господа, — я обвел собрание взглядом. — Подорожную с седла не прочтешь. Пароль сквозь грохот машин не докричишься. Опознавать нас должны издали. Причем так, чтобы для француза мы остались обычной грязной фурой.
Потапенко задумчиво потер подбородок:
— Выходит, нужна особая примета для всех застав. И желательно не броская. Яркий флажок не подойдет.
Выудив кусок мела, я чиркнул по парусине две жирные диагонали.
— Сделаем косые боковые напуски. Сзади пустим широкий разрез с раздвоенным краем. Знающий человек срисует рваный контур на ветру.
В итоге отправили депеши по заставам. Серо-бурая фура, два косых напуска, рваный задник, скрытый флажок из-под борта. При появлении окликать. Вот такая выстраданная инструкция.
Как потом оказалось, Сычев был подчирненным Потапенко, поэтому, раз уж мы «познакомились», он все чаще появлялся вместе с Потапенко.
Хорунжий выделил нам персонального провожатого.
— Фролку забирайте, — кивнул он на парня, что взял с собой.
Парень аж поперхнулся:
— Это чего ради?
— А того. Ты уже обделался при виде бесовской кареты, другим станичникам доходчивее объяснишь, что к чему.
— Никак нет, господин хорунжий, я просто ее изучал! — побагровел казак.
— Вот и продолжишь изучать.
Фрол нехотя выпятил грудь, кажется, все же персональное поручение льстило его самолюбию.
Шорник пришил тент. Парусина удачно скрыла металлический блеск кожухов. Косые складки ломали силуэт, а задний клапан угрожающе хлопал на ветру. Иван десяток раз дернул вымпел — механизм работал. Потапенко погнал гонцов с ориентировками на ближайшие посты.
Заложив финальный круг вокруг нашей колесницы, Фрол выдал совершенно серьезно:
— Ну, теперь вроде наша, христианская. Жуткая, правда, спасу нет. Зато своя.
Я удовлетворенно покрутил в руках трость. Маскировка вышла корявой, зато теперь эта пыхтящая спиртом железяка приобрела уставную физиономию.
Ближе к вечеру у нашего навеса нарисовался Сычев.
— Яков Петрович к костру кличет, — доложил хорунжий. — Вас, Федора Иваныча и механика. Меня, стало быть, тоже прихватить велел.
— Какой еще Яков Петрович?
Сычев искренне удивился моему невежеству:
— Кульнев же.
Я не сразу понял кто это. Но потом на задворках память фсплыли обрывочные знания. Кульнев. Гусары. Легенда авангарда. И смерть. Ядро на старте Отечественной войны тысяча восемьсот двенадцатого года, где-то здесь неподалеку. Знать о чужой смерти — штука дрянная, а помнить его вот так, обрывками без точной даты — и вовсе пытка. Это я еще со времен декабристов помню. Никогда не забуду эмоции при общении с Пестелем и остальными его будущими соратниками.
— Чего ему надобно? — подобрался Федор Иванович, который услышал про «приглашение».
— Видать слух дошел. Сперва хохотал, потом велел авторов доставить. Сказал, железяку и поутру оглядеть успеет, а на людей лучше при свете огня смотреть.