Я пожал плечами и направился за провожатым вместе с Ваней и Толстым, Фрол пристроился хвостиком. Штабного снобизма у костра не наблюдалось. Кульнев сидел на бревне в расстегнутой шинели, вперемешку с гусарами и казаками, гревшими руки над углями. Выглядел он колоритно, подвижный, с лихими бакенбардами. Взгляд у него был цепкий и насмешливый.
— А, пожаловали кудесники! — гаркнул он. — Это который из вас телегу винцом спаивает?
— Григорий Пантелеевич, — отрекомендовал меня хорунжий. — При нем Федор Иванович и механик Иван. Водитель.
— Водитель? Лихо звучит. Кучер при моторе, значит. Присаживайтесь ближе к огню.
Мы с Толстым пристроились на чурбанах. Иван же встал поодаль, грамотно перекрывая сектор обзора на проход между возами. Кульнев срисовал маневр.
— Твой орлик и на привале караул тащит?
— Издержки мастерства, — хмыкнул я.
— Полезные издержки.
Сычев в красках расписал наши дневные приключения. Засада в пыли, вскинутые пики, дегустация овса. Гусары посмеялись на моменте с пайком, а Фрол, сидевший во втором ряду, обиженно вскинулся:
— Да не мой то овес был, ваше превосходительство!
— А ты чем занят был?
— Обстановку изучал.
— Из канавы?
Вокруг заржали пуще прежнего. Казак побагровел, но огрызнулся:
— Канава сама под ноги подвернулась!
Кульнев расхохотался от души.
— Фрол, ты теперь при механизме главный знаток. Знаешь, что машина овса не любит, лошадей стращает, но людей пока не жрет.
— Пока не жрет, — мрачно уточнил парень.
— И то хлеб. Осторожность, братец, на войне полезна.
Гусары добродушно заулыбались. Кульнев виртуозно перевел байку в шутку, сохранив парню лицо. Я поймал себя на том, что разглядываю легендарного генерала.
Живой мужик в перепачканных сапогах, ломающий хлеб на куски для тянущихся к котелку солдат.
— Просвети-ка, Григорий Пантелеевич, — отсмеявшись, Кульнев уставился на меня. — Где твоя карета не пригодна?
— В раскисшей глине, — честно ответил я. — На лесных проселках без места для маневра. В топких низинах. Там, где кобыла по бровке проскочит, мы брюхом сядем.
— Годится. А лошади где фору даст?
— По сушняку. Послание перебросить, лекаря домчать. Если запасных коней нет, а маршрут заранее известен.
Придвинув котелок, Кульнев зачерпнул варево деревянной ложкой и скривился.
— Учись, Фрол. У господина Саламандры телега вином питается, а нас опять потчуют крупой, которой впору из ружей стрелять.
— Ваше превосходительство, — вздохнул усатый гусар, — вчерашняя каша хоть на дробь годилась. А эта уже сама в землю закопаться норовит.
Генерал молча протянул ему ложку.
— Жуй давай. Кто харч критикует, тому двойная порция.
Под усмешки солдат я невольно оглядывал окружающих. Сюрреализм, просто костер, где герой будущей войны жрет ту же дрянь, что и рядовые.
— Раненого утянет? — снова переключился на меня Кульнев.
— Одного. Если не трясти. Двоих по нашим колдобинам не довезет — растрясет насмерть.
— Не шибко ты свой товар нахваливаешь.
Я пожал плечами. Генерал внезапно окликнул Ивана:
— А ты чего как воды в рот набрал? По званию не положено али характер такой?
Механик перевел взгляд с меня на Кульнева. Я ответил за Ваню:
— Характер.
— В механике этой разбирается?
— Да, насколько это нужно водителю.
Кульнев уважительно покачал головой.
— Дивное слово — водитель. Дескать, «возит», значит, — произнес он.
Генерал уставился в одну точку, а потом заявил:
— Служил у меня вахмистр, по храпу мерина чуял, сиганет тот через ров или заартачится. Твой Иван, стало быть, из этих.
— Вроде того.
Ваня, кажется, впервые в жизни смущенно потупился.
Дальше пошли солдатские байки. Травили про гусара, съехавшего на начищенных до зеркального блеска сапогах прямиком в навозную жижу, про штабных крыс и интендантские фокусы. Я слушал байки и в груди ворочалось паскудное чувство. Передо мной сидел очень харизматичный мужик. А в моей памяти он уже был мертвецом.
— Вы, Пантелеевич, на меня так пялитесь, будто я вам три рубля должен и отдавать не спешу, — прервал мои мысли Кульнев.
Я отвел глаза к углям.
— Да вот думаю… лихо война людей в расход пускает.
Генерал криво усмехнулся:
— Кого с пользой, кого со срамом. Уж лучше с пользой.
— Уж лучше живым.
Смешливость с лица Кульнева слетела.
— Кто ж спорит. Только живут не от великого хотения, а от сухой пороховницы, да резвого коня.
Крыть было нечем.
От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤
Глава 20