Сбросив перчатки на стол, я обтер руки ветошью и раскатал по столу рабочую карту.
Тракт после хорошего ливня становился непролазной трясиной, засасывая машины по самую ось. Возле мельницы я влепил жирный крест, набросав сбоку: «ремни, холст, спирт, пара осей, верховая». Поколебавшись, приписал имя старосты.
Полог откинулся, впуская Федора Ивановича Толстого. Фуражка полетела на сундук. Граф приблизился к столу.
— Опять мельника мучаешь, Григорий Пантелеевич? — поинтересовался он, нависая над столом.
— Прикидываю, как использовать его двор.
Нащупав взглядом крест, Толстой провел ногтем до тракта:
— Пост туда ставить нельзя. Слишком на виду.
— Хотел посадить казаков у старой груши.
— С дороги увидят. Задвинь их за ольшаник. Обзор на брод и подворье там отличный, случись чужой разъезд — успеют свистнуть нашим.
Для меня карта оставалась паутиной складов, мастеров и телег. А вот Федор Иванович видел местность, видел откуда вынырнет всадник, где сдохнет конь, где укрытие не возможно.
— Завтра осмотрю этот маршрут заново, — граф придвинул табурет. — Захвачу пару казаков, за сколько минут реально доскакать от мельницы до воды.
— Возьми «Аврору», оцени проходимость для машин.
Толстой грузно опустился на сиденье, он уставился на мои отметки.
— Планы на неделю? Сколько точек закрываем?
— Пять наверняка. Семь, если люди выдержат.
— Люди выдержат. С конями беда.
— Значит, пять.
Прежняя бретерская легкость из его взгляда испарилась.
— Думаешь, скоро француз пойдет?
Острие авторучки чиркнуло вдоль русла Немана. Тонкая серая черта, за которой начиналась неизвестность.
— Уверен.
— Дни?
— Не знаю. Недели две. Может, меньше.
Я правда не помнил подробности, в голове путаница из старого и нового стилей. Июнь, Неман, Вильно, марши помню четко. Дальше — сплошные обрывки.
— Пляшем от худшего расклада, — подытожил Толстой. — Закладываем неделю.
Граф подцепил со стола авторучку, покрутил в пальцах и бросил обратно.
— Я в деле, Григорий Пантелеич. Отряд на мне, расстановку обеспечу, казаков выучу, мастеровых в обиду не дам. Тут мы солидарны.
— Но?
— Но когда начнется война, я не хочу торчать в обозе с портянками.
Прозвучало буднично. Отложив чертеж, я прислушался. Снаружи кто-то тянул упрямую кобылу к коновязи, вполголоса браня ее на чем свет стоит.
— Ты не маркитант, Федор Иванович. На тебе весь механизм.
— Знаю.
— Тогда давай без иллюзий. Сорвешься в первую же атаку — и Отряд превратится в толпу парней без командира.
Его взгляд метнулся от рабочей карты к моему лицу.
— Думаешь, я брошу дело?
Я пожал плечами.
— Как только запахнет порохом, инстинкты возьмут свое. Захочется достать саблю.
— Захочется.
— Имеешь полное право. Но мне ты нужен живым и с холодной головой.
Давить на Толстого было бесполезно, он признавал только жесткие аргументы.
— Поясни, — сказал он устало.
— У нас «Авроры», медицина, стрелки и курьерская служба. Этот табор сам собой управляться не будет. Стоит армии сняться с места, дороги переменятся за сутки. Нынешний тыловой двор окажется на передовой, свободный брод заткнут беженцы и армейские обозы. А ведь нам нужен человек, способный держать в голове всю картину, еще и умеющий отдавать приказы.
— То бишь командир.
— Верно.
— И командир должен сидеть при обозе.
— Командир должен находиться там, откуда он может управлять Отрядом.
Граф помрачнел. Обиды не было, просто проглотить такую правду боевому офицеру ох как непросто.
— А если моя сабля понадобится впереди? — процедил он.
Я снова пожал плечами.
— Твоя главная задача — выстроить все так, чтобы Отряд не рассыпался, если тебя не окажется рядом.
Мы не впервой уже заводим эту тему. Я предлагал ему самую неблагодарную форму офицерской службы, отказаться от открытой опасности ради кропотливого обустройства чужих жизней.
Склонившись над столом, мы вернулись к чертежам. Разговор пошел в деловом русле. Толстой переключился на логистику Отряда при внезапном выступлении армии.
— На этом постоялом дворе потребуются три лошади, — палец графа ткнул в перекресток. — Одна курьерская, резервная на случай погони и под лекаря. Старосте серебро давать бессмысленно, разболтает. Деньги вручу жене хозяина.
Сделав пометку, я добавил комментарий крупными буквами во избежание путаницы.
С каждой новой записью напряжение отступало. Тревога никуда не делась, я выстраивал преграду между Отрядом и надвигающейся катастрофой.
Мы нависли над бумагой, распределяя тайники со спиртом и места дневок. Чуть позже вызвали проводника — невзрачного мужика, приведенного казаками от мельницы. Поначалу он отвечал односложно, но стоило графу перевести тему с французов на весеннюю распутицу, как местный оживился.