— Это «Аврора».
Фрол, замявшись, стянул шапку.
— Знаю, ваше благородие. Я бы ее Безногой назвал.
Я удивленно обернулся.
— С чего вдруг Безногая?
Фрол стушевался, но под ободряющее хмыканье Давыдова выдавил:
— Так ведь… лошадей при ней меняют, колеса крутятся, а ног-то нет. Раненых везет мягко, не трясет, а с виду неживая. Наши поначалу зубоскалили — мол, спирт пьет, а без ног ходит.
Стоявшие поблизости казаки заулыбались, настороженно ожидая моей реакции. Посмотрев на смущенного Фрола, я отмахнулся.
— Безногая так Безногая.
Давыдов расхохотался, но тут же посерьезнел.
— Отличное прозвище. Раз крестили — значит, приняли. А раз приняли, то и сберегут.
Фигнер, подойдя вплотную к механизму, засыпал Фрола вопросами. Фрол поначалу отвечал с опаской, но быстро втянулся в разговор. Лодыгин бросал оценивающие взгляды на людей. Ничего, пусть ищет себя в деле, а не вынашивает былые обиды.
Чуть отступив, я окидывал взглядом наш разрастающийся муравейник. Граф уже мысленно вплетал новоприбывших в сеть Отряда.
Закончив с «Аврорами», я погрузился в лагерную рутину. Прибывшие держались на честном слове, хотя каждый старательно тянул спину перед начальством. Кому-то требовался сухой угол у плетня, кому-то лекарь для стертых в кровь ног. Требовалось напоить лошадей, развести подводы, просушить ткань, а бочонки со спиртом оттащить подальше от походной кухни.
Я глушил тревогу рутиной: проверял подпруги, перевешивал овес, гонял людей по спискам. К ящикам с медикаментами я приставил возрастного казака. Беверлея скоро пришлют, думаю Катишь его уже отпустила, я написал ей, что к концу месяца лучше отправить нашего хирурга в Отряд.
Давыдов, доложившись графу и получив добро на осмотр, через четверть часа травил байки с казаками, словно неделю ходил с ними в одном разъезде. Заметив болтающийся тюк на крайней подводе, Денис Васильевич бросил ближайшему уряднику:
— Подтяни ремень, братец. До утра потеряете, а потом на происки Бонапарта пенять будете.
Казак крякнул, но узел перевязал. Взгляд Давыдова тем временем сканировал дальше: сбитая холка лошади, бестолковый мастеровой, Фрол у «Авроры». За балагурной маской гусара и поэта скрывался полевой командир.
Федор Иванович подозвал его к импровизированной карте, втолковывая новую схему пикетов. Давыдов слушал внимательно, его интересовали сменные лошади, проводники и водопои. Вникнув в схему, он предложил заменить мастерового на одном из маршрутов казаком — с местными хуторянами так сподручнее вести диалог.
Фигнер действовал иначе. Дождавшись, пока я закончу осмотр медикаментов, он подошел:
— Ближайшая скрытая тропа для верхового?
Я махнул тростью в сторону перелеска:
— За мельницей. Но туда лучше соваться с проводником.
— Нужен человек, владеющий местным говором и без гонора.
— Пара казаков подойдет. Есть еще мастеровой, но его от телег не оторвать.
Фигнер фиксировал информацию. Следом полетели короткие вопросы: как в сумерках отличить нашу подводу от купеческой, у кого ключи от ящиков с оружием, каков ночной пароль.
Лодыгин следовал за Давыдовым. Поначалу корнет напускал на себя скучающий вид — обычная защитная реакция молодняка. Но постепенно его взгляд все чаще задерживался на Сычеве, Фроле и суете вокруг телег, парень пытался найти свое место в этом муравейнике.
А я смотрел на них всех и думал уже не только о Кульневе. Впереди маячила мясорубка, в которой сгинут тысячи. Багратион получит смертельную рану на флешах. Тучков останется лежать в поле. Кутайсов пропадет без вести в самый разгар артиллерийской дуэли. Эти фамилии сохранят исторические хроники. Но сколько безымянных солдат и офицеров сгниют в придорожных канавах, на грязной соломе и безымянных переправах?
Вытащить всех невозможно. Война не сломанный хронометр — подкрутить шестеренку и спасти весь механизм не выйдет. Остается только выстраивать систему там, куда дотягиваются руки. Я не господь Бог.
Суета у штабной палатки внезапно начала стихать. Стих казачий смех, мастеровые поспешно стягивали шапки. Федор Иванович обернулся, а Давыдов осекся на полуслове.
К нам приближался грузный всадник. Густые бакенбарды, цепкий взгляд, оценивающий не петлицы, а лица. Дежурный еще не успел гаркнуть имя, а я уже знал, что перед нами Яков Петрович Кульнев.
Остановив коня у штаба, он неспешно окинул взглядом стоянку, задержавшись на «Аврорах» и казаках. Затем его взгляд упал на Дениса Васильевича.
Вся былая гусарская бравада разом слетела с Давыдова. Он подался вперед, глядя на генерала, словно встретил давно потерянного брата.