— Яков Петрович?.. — выдохнул он.
Кульнев повернул голову на голос. Генерал соскочил с коня и радостно полез обниматься с Давыдовым.
О как. Кажется, есть шансы побороться за жизнь генерала.
Глава 21
Интерлюдия.
Вильно. Июнь 1812 г.
Еще до утреннего чая привели курьера. Молодой офицер едва стоял на ногах от усталости. Выглядел он соответствующе, со сбитым воротником и растрескавшимися губами.
Александр забрал пакет. Взгляд Государя задержался на человеке.
— Откуда выехали?
— От передового наблюдения, ваше императорское величество. Через Ошмяны.
— Когда меняли лошадь?
— В Ошмянах, государь. Затем у почтового двора.
— Ели?
Посланец отвел глаза.
— Не успел, Государь.
— Накормить, — бросил Александр дежурному.
Едва за офицером затворилась дверь, император сломал печать. Донесение пестрело сведениями о французских частях у Немана, бесконечных обозах, свежих биваках, подготовке к переправам. Тревожно.
Официального объявления войны не поступало. Государь пробежал глазами строки во второй раз, вдумываясь. Красивые обороты штабного писаря его не интересовали, важны были количество телег, расположение биваков, время в пути обозов с хлебом. В казенные рапорты подобные крупицы попадают редко.
Стол был завален сводками о фураже и расквартировании, донесениями о настроениях здешнего дворянства, интендантскими кляузами. Вильно продолжал жить мирно, съезжались с визитами, рассылали приглашения на балы, торговались за пуд сена, присматривали особняки для штабных. По коридорам мельтешили лакеи с подносами, господа офицеры щеголяли свежими перчатками перед обедом, а местная знать расплывалась в учтивых улыбках.
В глубине души императора тлела надежда: Бонапарт просто стягивает войска к границе для устрашения, выторговывая уступки. Настоящая бойня ему ни к чему. Европа видывала подобное не раз. Движение корпусов, резкий тон послов, обмен министерскими нотами и взаимными колкостями дворов — все это вполне могло закончиться очередным раундом переговоров.
Наполеон был мастером подводить ситуацию к самой пропасти. Перед глазами всплыл Тильзит. Душный воздух над Неманом, покачивающийся плот, цепкий взгляд корсиканца, уже тогда мнившего себя хозяином положения. Даже после Фридландской катастрофы удалось договориться. Затем случился Эрфурт с его показным дружелюбием, театральными постановками и пышными речами.
Дежурный впустил чиновника с фуражными ведомостями. При виде увесистой кипы бумаг накатила усталость.
— Что там?
— Сведения по Свенцянскому тракту, ваше императорское величество. Овес, сено, подводы, постоялые дворы.
— В каких деревнях запасы овса проверены?
Докладчик замялся, торопливо шелестя страницами.
— В имении графа… по донесению управляющего, до двухсот четвертей.
— Управляющий проверял?
— Изволит уверять о наличии.
— Мешки кто-нибудь считал?
— Точных цифр не предоставлено.
— Отправьте туда толкового офицера. Пусть лично осмотрят амбары и стога. А хозяину передадите мою искреннюю благодарность за усердие… когда зерно окажется на подводах.
Чиновник торопливо заскрипел пером.
— Дальше.
— В деревнях за трактом сена в избытке. Впрочем, мужики просят отсрочки по подводам.
— Причина?
— Ссылаются на страду.
— Сколько телег заявлено изначально?
— Двадцать семь.
— Сколько реально выставят к завтрашнему утру?
Бумаги зашелестели вновь.
— Таковых сведений нет, Государь.
— Выяснить. Меня не интересуют их пылкие заверения, мне нужно точное количество.
— Слушаюсь.
Выслушав еще десяток подобных докладов, император отослал ведомственного служащего. Красивые посулы сильно расходились с наличием реальных телег. В мирное время подобная бумажная волокита легла бы на плечи интендантства, незачем самому вязнуть в овсе и проселках, но сейчас от каждой крестьянской лошаденки зависел темп продвижения войск. Лишние сутки задержки между французами и русскими грозили плачевными последствиями.
Пополудни потянулись визитеры. Знатные паны отвешивали глубокие поклоны, разливались соловьем о беспредельной преданности и жажде местного дворянства положить живот за престол. Государь внутренне подобрался. За годы правления он усвоил одну истину: клянясь в верности монарху, здешняя элита способна ни разу не произнести слово «Россия».
Очередной пан стелил особенно мягко, бархатным баритоном и угодливой улыбкой. Лишь на краткий миг его глаза метнулись в сторону, выдав истинные мысли.