— Нет, — прошептал император.
И вписал поверх другую фамилию. Человек неотесанный, грубый. Зато способный сбить замок с сарая и лично пересчитать мешки, пока местный пан будет разливаться соловьем о преданности короне.
В расписании курьерских линий пестрели посты, глаза скользили по строчкам, но разум рисовал чудовищные задержки. Один штабной франт предпочтет рапорт грязной скачке, другой, трусливо поджав хвост, станет дожидаться бумажки. Для доставки приказа Багратиону требовались люди, готовые гнать коня насмерть и плевать на формальности. «Авроры» Саламандры могли бы помочь. Но успел ли он все организовать?
Лист отправился в сторону. Следующий список — лица при Главной квартире. Барклай. Балашов. Аракчеев. Фуль. Беннигсен. Губернаторы западных провинций. Интендантские чины. Люди нужные и при этом неудобные.
Барклай незаменим в поле, хотя столичные салоны уже ядовито шипят о его шотландской холодности. Багратиона боготворят солдаты — только вот солдатская любовь не сократит губительный разрыв между армиями. Аракчеев вызывает всеобщую неприязнь, но он исполнителен и честен с Государем. Балашов идеален для деликатных поручений.
Ручка расставляла галочки. Приходилось заставлять себя выбирать по деловым качествам. Полезных людей редко любят, их терпят.
На краю стола была записка по канцелярскому ведомству. Посреди страницы значилась фамилия Сперанского.
В последние месяцы одно упоминание этого имени вызывало недовольство у всего двора. Чужак. Выскочка. Опасен. Слишком много власти для простолюдина, слишком много ума не по чину. Древние роды ненавидели его, чиновная братия тряслась от одного его вида, военные кривились.
Император повелевал армиями, министерствами, губерниями. Он карал и миловал. И при этом был скован по рукам и ногам. Каждый сильный человек подле трона превращался в гордиев узел. Возвысишь одного — наживешь кровного врага в лице другого. Отстранишь — потеряешь хватку. Саламандра тасовал людей просто: этого в поле, того в штаб, этого беречь как зеницу ока, а вон того гнать в шею. Подобная свобода действий и не снилась Государю.
Стук в дверь прервал размышления.
— Войдите.
Дежурный офицер протянул пакет с западного направления.
— Откуда? — бросил Александр.
— Через передовой пост, ваше величество. Сперва казачий разъезд, затем конный вестовой.
Офицер откозырял и исчез.
Александр развернул донесение. Снова шевеление на кордоне. Французские авангарды вплотную у Немана. Разговоры о понтонах.
Дочитав, Государь бросил лист на стол.
Россия обязана ждать. Это бесило. Он не имел ни малейшего права двинуть полки первым, чтобы завтра парижские газеты не заголосили: «Агрессия Петербурга!». Колеблющиеся в Вильно, Варшаве и Берлине только и ждали повода перебежать к Бонапарту. В глазах Европы Россия должна остаться жертвой вероломного нападения, а не зачинщиком бойни.
Значит, придется продолжать рутину, инспектировать фураж, считать телеги, вытрясать душу из живых свидетелей, держать вестовых в седле.
Глубокой ночью, выпроводив последнего докладчика, Александр строго-настрого запретил тревожить себя без крайней нужды. Дежурный адъютант выдохнул. Свита валилась с ног, воспаленные глаза, сорванные голоса, затихающий скрип перьев в приемной. Сумасшедшая карусель из запыленных курьеров, интендантов, просителей и штабных с их картами, бесконечными ведомостями и клятвами.
Оказавшись наконец в одиночестве, император склонился над столом. Прямо перед глазами распласталась карта с изгибом Немана. Вид карты осточертел, он недовольно отвернулся от стола и подошел к окну.
Сбоку, за стеной звякнул фарфор, лакеи убирали посуду после вечернего чая. За окном простучали колеса легкой пролетки. В доме напротив ярко светились окна, у крыльца переговаривались двое. Один беззаботно рассмеялся, тут же осекся, воровато оглянулся и надвинул шляпу. Город продолжал сплетничать и пережевывать штабные слухи. Обыватели страстно убеждали друг друга в том, что корсиканец просто блефует ради выгодного мира.
Глупо злиться на чужую надежду. Весь день император гнал от себя точно такие же мысли, просто прятал их за казенными словами: «выдержка», «проверка донесений», «государственная необходимость». Жалкие крохи самообмана.
Александр отвернулся от собственного бледного отражения и уставился на улицу. У крыльца меняли лошадей. Лакей высоко задрал фонарь, кучер молча перестегивал постромки. Умилительная мирная сценка, если забыть о горе рапортов на столе.