Бессмысленно бодаться с огромной машиной. Эффективнее ломать ее шестеренки.
Добраться до самих маршалов сложно. А вот их свита… Вокруг Нея или Мюрата постоянно крутятся начальники штабов, адъютанты, курьеры с депешами, проводники. Те, кто знает, куда корпус повернет завтра на рассвете. Тихо снять офицера связи или перехватить пакет полезнее, чем положить в поле батальон пехоты. Пустить ложный слух через трактирщика, задержать проводника.
Вспомнился бледный Коленкур и те шарики с краской. Тогда француз на своей шкуре осознал, что русские мастера умеют доставать цель. Но то была просто изящная демонстрация. Когда Великая армия перешагнет Неман, штучная ювелирная работа превратится в грязное кровавое ремесло.
Придвинув новый лист, я жирно вывел: «Французский штаб». Ниже перечислил: Даву, Мюрат, Ней. И добавил главное — Бертье. Мозг всей наполеоновской логистики. До него, конечно, руки не дотянутся, но принцип ясен. Вся эта махина едет на приказах. Значит, нужно рвать линии связи.
Ниже я приписал: «Курьеры. Адъютанты. Переправы. Фураж». Французов будет выкашивать не только русская пуля. Русские дороги, осенняя распутица и пустые амбары сожрут их кавалерию. Я смутно припоминал какой-то катастрофический ливень в самом начале вторжения, погубивший тысячи обозных лошадей.
Проблема Кульнева органично вросла в эту новую схему. Яков Петрович — один из важнейших узлов нашей сети. Давыдов обеспечит прямой контакт с авангардом. Фигнер станет нашими глазами и ушами на чужих коммуникациях. Толстой удержит Отряд в кулаке. «Авроры» обеспечат мобильность врачей и курьеров, а бесшумная пневматика скажет свое слово там, где нельзя привлекать внимание. Вроде все разложено по полочкам. Даже одернул себя, хочется быстрее избавиться от тягостного ожидания. Это так мерзко — знать о скорой войне.
Устало потерев виски, я перечитал свои каракули. На полноценный стратегический план это не тянуло — так, горсть гвоздей, из которых еще только предстоит сколотить что-то путное. Но внутренний ступор прошел.
К вечеру строчки на бумаге окончательно поплыли перед глазами. Даву, Мюрат, Ней, курьеры, переправы, проклятый фураж, Кульнев… Вчитавшись в один и тот же абзац в третий раз и не уловив смысла, я с раздражением отшвырнул кулибинскую авторучку. Мозг отказывался переваривать все это.
Выбравшись из душной палатки, я вздохнул воздух полной грудью. Лагерь готовился ко сну, у подвод хрипло лаялись из-за тюков, возле кухни звенели ведрами с кипятком, у коновязи фыркали стреноженные лошади.
У дальних телег обнаружился Толстой. Отпустив казака, граф развернулся ко мне:
— Григорий Пантелеевич, пройдемся-ка к реке.
— Чегой-то?
— С того, что у тебя взгляд, как у ростовщика перед банкротством. Того и гляди начнешь людей по укладкам распихивать. Идем.
— Приказ начальства?
— Дружеская просьба.
У денщика Федор Иванович прихватил походную флягу и пару кружек. Мы миновали караулы — часовой вытянулся, Толстой мимоходом уточнил про смену — и мы спустились по склону.
Внизу, под кустами, темнела узкая речушка. Мы устроились на сухом поваленном стволе. Наверху продолжал шуметь лагерь, ржали лошади на водопое, доносился казачий смех. У воды звуки глохли в песке. Только сейчас, вытянув ноги, я осознал, насколько меня вымотало все это.
Толстой плеснул на дно немного вина.
— Держи. Веселить не станет, зато мозги от цифр отцепит.
Я проворчал что-то нечленораздельное, принимая кружку.
Граф смотрел на текущую воду, не оборачиваясь ко мне.
— Ты весь день пытаешься в одиночку утащить на хребте целую войну. Давыдов, Кульнев, лекари, маршруты французских корпусов… Зачем ты жилы рвешь, Григорий Пантелеевич? О высоких материях и пользе отечеству давай не будем. Это я и так вижу.
Вино оказалось кисловатым. Оно смыло с языка пыль, но не усталость.
— Дома жалко, Федор Иванович.
— Какие?
— Всякие. Твой. Свой. Мастерскую, где пацан-подмастерье получает подзатыльник за кривой рез, а потом упрямо садится за верстак. Лавку, куда мужик приходит за серебряной ложкой на крестины и гордится этим до икоты. Двор, где соседки с утра орут из-за пропавших кур. Грянет война — и всю эту суматошную жизнь пустят под откос.
В моем оставленном времени понятие Родины давно «затаскали», превратив в повод для ядовитых насмешек. На пороге большой крови этой эпохи, все просто. Страна — это привычка узнавать свой двор по скрипу ворот. Француз любит свою Францию, немец — свои порядки. От количества пролитой крови или дурости начальства эта любовь никуда не девается.