Но вслух я выдал сухой остаток:
— Мне до одури не хочется, Федор Иванович, чтобы чужаки вышибали ворота сапогами. Не хочу, чтобы мои станки заставили клепать оружие для их победы. Вот и вся философия.
Граф пригубил из кружки.
— Нормальная философия, человеческая.
Слова прозвучали на удивление буднично, узел в груди слегка ослаб.
— Ну а тебя что держит? — я повернулся к нему. — Только без ссылок на устав и государеву службу.
— Вот видишь, умеешь же припереть к стенке. — Толстой тихо рассмеялся, покрутив кружку в пальцах. — Честь, наверное. Затертое словечко, да лучше не придумали. Ну и Аннушка. Хочу вернуться к ней на своих двоих, и чтоб глаза прятать не пришлось.
Он назвал ее имя будто обозначил свой якорь.
— Ждет?
— Кто ж их, женщин, разберет, — пожал плечами Федор Иванович. — Они по нашему удобству ждать не обязаны. Но план у меня такой: войти, сморозить с порога какую-нибудь гусарскую чушь, дождаться, пока она вспыхнет, а потом все-таки рассмеется. Такая вот стратегия генерального сражения.
— Достойная цель.
— Для кавалериста — слишком домашняя. Полк бы не оценил.
Я позволил себе искреннюю улыбку.
— Фамилия еще, конечно, — добавил Толстой. — С моим родовым древом в обозе не отсидишься. Не то чтобы мы все поголовно святые, всяких хватало. Но уж если носишь имя — носи так, чтобы самому с утра в зеркало смотреть не тошно было. И люди, само собой. Отряд наш.
Он повернулся ко мне:
— Поначалу я думал: что за балаган? Телеги, лекари, мастера, ты со своими чертежами… А сегодня прикинул: если вся эта махина выйдет из-под контроля, мужики начнут гибнуть от нашего бардака, а не от французского штыка. Надо держать вожжи.
— Собственно, поэтому ты здесь и командир.
— И поэтому ты сейчас меня послушаешь. — Голос графа стал жестче. — Прекращай лично лезть в каждую яму. Увидел прореху — сообщи мне. Потребовалось передвинуть лекаря — скажи, я выделю лошадей. Ты не вытянешь это ярмо в одиночку.
Встретившись с ним взглядом, я понял, что пререкаться бессмысленно.
— Ладно, пойдем, — подытожил Толстой, допивая остаток вина.
По дороге к палаткам Толстой перехватил урядника и велел с рассветом проверить спуск к нижнему броду. Прагматик до мозга костей — даже после разговоров о любви и чести. И я шел следом, понимая, что именно такой противовес мне и был нужен. Человек, способный обрубить мои метания, осадить горячие головы и навести порядок.
Далеко за полночь доставили пухлый пакет, запечатанный сургучом. Я как раз сидел над своими дневными записями, лениво поглядывая на заметки. Дежурный гонец сунул бумаги караульному, получил небрежную роспись и растворился в лагерной суете.
Почерк Варвары я узнал сразу, лезвие походного ножа вскрыло конверт. Пододвинув ближе огарок свечи, я вытряхнул на стол содержимое: само письмо, короткую поименную ведомость и отдельную смету.
«Григорий Пантелеевич, доктор Беверлей выехал к вам с частью людей Отряда. С ним следуют офицеры, которых Борис Николаевич Юсупов готовил в Архангельском».
Я на мгновение прикрыл глаза. Беверлей сейчас был нужен больше всех. Обывателю можно часами вдалбливать правила сортировки раненых и стерильности, но окровавленный солдат слушает врача, а не странного ювелира с тростью. Беверлей знал мои жесткие стандарты.
Юсуповские офицеры — отдельный подарок. Борис Николаевич терпеть не мог шагистики. Под Архангельским он прогонял людей через настоящую полевую изнанку, которую армия обычно постигает уже на собственной крови: как делить и собирать обоз, кому всучить запасную лошадь и как заставить до смерти уставшего мужика молча выполнить приказ. Что еще больше радовало так это то, что мы тысячи раз «отыгрывали» движения армий, которые сейчас начнутся со дня на день. Для них все это будет не ново.
Следующий лист заставил меня подобраться.
«Михаил Михайлович Сперанский связался со мной по вашему проекту о снабжении войск при движении от границы вглубь страны. Первую выборку из ваших расчетов я ему уже выслала».
О как. Быстро он. Сперанский копнул в самое гиблое место предстоящей кампании. Само слово «отступление» здесь сочли бы пораженчеством. Но Варвара обошла его изящным оборотом.
Большую армию сжирают пустые склады, проданный интендантами овес, сгнившие мосты и крестьяне, увозящие телеги в лес заслышав канонаду. Если эта связка сработает, армия получит время на маневр. Лишние сутки, за которые успеют проскочить подводы, пушки и тысячи живых людей. И Варвара умудрилась упаковать эту стратегическую бездну в столбики цифр.
Я перевернул страницу. Дальше речь шла о Якунчикове. А это неожиданно.