Элина ничего не ответила. Она была обижена. Зла. Растеряна. Ей хотелось всё это закончить, но вместе с этим она боялась того, чем может завершиться их с Макаром перепалка.
- Элин – сказал племянник уже более тихо и даже мягко. Могло показаться, что ему тоже не нравилась вся эта грызня, которая могла привести к абсолютно неожидаемому итогу. – Если хочешь, я могу завтра же собрать вещи и уехать, и не буду ждать конца смены. Только скажи. Мне и самому всё это не в радость, ты же знаешь. Но ведь я уверен, что пройдёт пару дней, ты немного погордишься собой, а потом оборвешь мне телефон своими звонками. Как это и раньше было.
Слёзы сами покатились у неё из глаз, а губы неконтролируемо тряслись. Сейчас, когда слабость всё же показалась наружу, в купе с усталостью и нервным напряжением, накопившемся за все это время – она ненавидела себя. Ненавидела за эту минуту отчаяния и жалости к самой себе. Она не привыкла так себя вести. Всегда спокойная и уверенная в собственных силах, Элина умела держать себя в руках. Правда, получалось это ровно до тех пор, пока в дело не вступал её племянник. Макар, пожалуй, был единственным в мире человеком, который мог вывести её на эмоции…и регулярно в этом умении практиковался.
Она все же собралась. Сумела успокоиться и остановить поток эмоций. Достав из кармана кожаной куртки носовой платок, она вытерла слёзы и сделала пару глубоких вздохов. Всё это время Макар сидел молча, не издавая звука. “Ждёт” – понимала Элина.
- Ладно, Макар. Оставайся, сколько тебе влезет. Но знай – теперь ты такой же, как и все. Я не говорю тебе ни слова, не пытаюсь тебя учить и нянчить. Мать из меня, видимо, будет плохая. Теперь каждый твой косяк я буду взвешивать так же, как и косяки других. Шутки с алкашкой закончились. Застану пьяным – вылетишь! Будешь портить жизнь другим вожатым – вылетишь. Оля будет тобой недовольна - тоже самое – вылетишь! Не будет косяков – не будет проблем, и тогда работай хоть до конца лета. Слова не скажу.
- Неужели… – снисходительно ответил Макар.
- Но знай, дорогой – остановила его тётка, – Если вылетишь по своей глупости, то обратно уже не вернешься. Этот лагерь для меня – целая жизнь. Как и ты, признаюсь. Но для тебя я уже сделала всё, что могла. Ты благополучно выкидываешь всю мою заботу в помойку. Так и быть – это твоё решение. Но будь уверен, что я через себя переступлю! С трудом, со слезами, но переступлю. Может тогда спокойствие придёт и в мою жизнь…
- Всё? – зевая, спросил племянник. Казалось, что большинство из того, что сказала его тётка, он пропустил мимо ушей.
- Всё – кивнула Элина. – Выходи. Я пока побуду здесь.
Любовь и сигареты
Любовь и сигареты
Макар уже очень долго недвижно стоял под душем, обливаясь горячим потоком воды. Совсем недавно у него появилась такая привычка.
Только здесь вожатый мог позволить себе побыть в полном одиночестве. Казалось бы – что в этом такого? Ничего особенного. Но для самого Мака этот процесс стал таким же незаменимым, как и ежедневный сон.
В душе он мог подумать. Побыть в своей голове. Без пионеров. Без напарницы и назойливого соседа. Без тётки. Без всего этого грёбаного мира, который давил на плечи каждый раз, когда Макар просыпался в своей постели. Здесь он словно перезагружался, подводил черту под прошедшим днём, который хотел сразу же забыть. Иногда это даже получалось.
Итак, что такого с ним случилось сегодня, что он хотел бы забыть?
Первое – пресное лицо Элины, с которой он столкнулся на входе в театр. После их разговора в машине оба не сказали друг другу больше ни слова. Макара это не особо заботило, но Зарина, с которой он вместе заводил отряд в помещение перед вечерним мероприятием, не могла не заметить прохлады между племянником и тёткой. После этого она весь вечер вытягивала из напарника, что же случилось на проходной прошлым вечером, а также что у Макара с губой. Ответа она не получила, но осадок всё равно остался.
Второе – хотелось убрать из памяти дневное мероприятие, на котором Маку пришлось стоять на станции в образе крокодила и зачитывать каждому отряду стишок с заданием. Идиотизм – вот всё, что нужно было об этом знать. Удалить!
Третье – ужин. А именно пересоленную солянку, от которой у Макара до сих пор была изжога и ощутимо крутило живот.