— Может, сядешь на пушку? — спросил Беличенко. Она покачала головой: не было сил говорить. Такая усталая, маленькая… И вот крайние дома, огороды, сады. Дорога кончилась. Впереди некрутой подъем. Так показалось издали. По когда трактор попробовал взять его, гусеницы заскрежетали по обледенелой земле, и, увлекаемый тяжестью пушки, он медленно сполз вниз. Сзади наседали немцы, разведчики вели с ними бой, отходя шаг за шагом. И тогда усталыми, обессиленными людьми овладела ярость. Срывая с себя шинели, они клали под гусеницы трактора, рубили деревья, валили заборы, помогали криком, плечом. Падали, снова поднимались, и трактор, дрожа от напряжения, взбирался по обледенелому склону. Так втащили его наверх, он упёрся гуceницей в дерево и, размотав лебёдку, начал подтягивать орудие. По сторонам его шаг за шагом шли бойцы. Вот в это время из города, из боковой улицы, прорвался трактор Назарова, который все уже считали погибшим. Увидев его издали, люди с криками побежали навстречу. По тем же самым шинелям, разрывая их гусеницами, втаптывая в землю, выбрасывая пережёванные, скомканные, он поднимался по склону.
— Давай, давай! — кричал Беличенко сверху и призывно махал здоровой рукой. Он стоял на гребне рядом с невысокой кривой яблонькой. Назаров, радостный, подбежал к нему.
— Молодец, — коротко похвалил Беличенко, — разворачивайся быстро, цепляй второе орудие! Назаров ещё полон был всем тем, что они сделали, ему очень хотелось рассказать, как они спасли трактор, что в первый момент почувствовал себя обиженным. Но после понял: Беличенко относился к нему сейчас, как к самому себе. И пусть всегда так будет! Уже сильно посвистывали пули. Но гуще они свистели в саду, где солдаты ломали заборы и рубили хворост под колёса пушкам. Здесь двоих ранило, а один был убит. Никто не видел, как убило его. Нёс вместе со всеми хворост, а когда оглянулись — он лежал на вязанке, уткнувшись лицом в снег, и — кровь за ухом. Бородин перевернул его на спину, солдат вяло разбросал руки.
— Берите хворост, ребята, — сказал Бородин н, оглянувшись, увидел, что широкогрудый заряжающий Никонов рубит яблоню.
— Стой! — закричал он. — Это же яблоня! Но тут же, смутившись, махнул рукой: руби, мол. Когда наконец пушки были вытащены наверх, начало светать. Внизу была ещё ночь, но здесь выступали из темноты прежде незаметные предметы: и затоптанная сапогами молодая ёлочка, и куст смородины, приваленный снегом. Весь склон, изрытый гусеницами, с раздавленными, расщеплёнными, измочаленными деревьями, клочьями, втоптанных шинелей, досками, валявшимися повсюду, говорил о тяжёлой борьбе, которая была здесь. И люди, взошедшие на него, увидели с гребня: начинается утро. Город, ночь были позади. Как только тракторы, подцепив орудия, начали спускаться, отступил и Архипов, все это время вместе с разведчиками сдерживавший немцев. Он приволок с собой пулемёт, рябоватый наводчик сорокапятимиллиметровой пушки принёс ящик с патронами. Кто-то должен был остаться с пулемётом, задержать немцев, дать батарее уйти. Беличенко оглядел солдат. Лица их в этот час были бледней и бескровней, как бывает перед рассветом, словно вся ночная усталость легла на них Кого оставить? Назарова? Бородина? Беличенко остался сам. Не ушёл от пулемёта и Архипов.
— Вместе с тобой начинали войну, вместе и кончать будем, — сказал он Беличенко, впервые переходя на «ты». Остался ещё рябоватый сержант. Недалеко от кривой яблоньки кто-то вырыл просторный окоп. Здесь и расположились пулемётчики. Они сидели и слушали удалявшееся урчание тракторов. Потом показались серые тени. Немцы шли за батареей, как волки по следу, приглядываясь, держа автоматы наготове. Пересиливая боль в раненой руке, Беличенко повёл стволом пулемёта. В прорези возникали и исчезали фигуры немцев. Он подпустил их ближе, и пулемёт в его руках затрясся, заклокотал, вспышками освещая лицо горячие гильзы посыпались под ноги. Кто-то спрыгнул в окоп. Беличенко оглянулся со стиснутыми зубами, со свирепым выражением, которое было у него в тот момент, когда он стрелял, — Тоня! Этого он больше всего боялся. И ещё тяжёлое тело свалилось сверху, поднялось, отряхивая колени. Это был Семынин. С ним в окопе сразу стало тесно.
— Ты чего? — спросил Беличенко, потому что Тоню об этом спрашивать было уже поздно.
— Вы ж воюете. Он потеснил сержанта плечом, поворочался и, устроив автомат на бруствере, начал стрелять, тщательно целясь. Стрелял и сержант из своего карабина. Каждый раз, когда смолкал пулемёт, немцы подымались и перебегали, понемногу приближаясь и стреляя все время. Первым ранило рябоватого сержанта. У него пошла носом кровь, и, пока Тоня перевязывала его, он утирал кровь жёстким рукавом и все порывался встать к карабину. Он не чувствовал ещё, что эта рана — последняя, а Тоня глазами указала на него Беличенко: «Плох». Она не сообразила, что можно громко говорить: сержант все равно не слышал. Когда спустя время Беличенко от пулемёта оглянулся на него, сержант сидел на земле, голова запрокинута, в полуоткрытых закатившихся глазах — слепые полоски белков, нос и губы в запёкшейся крови. Беличенко переступил ногами по хрустящим рассыпанным гильзам и, обождав, пока немцы будут перебегать, дал очередь. Теперь стреляли только он и Семынин. Стреляли, экономя патроны, стараясь оттянуть время. И между выстрелами прислушивались к удалявшемуся тарахтению тракторов: они все ещё были недалеко. Внезапно один из немцев вскочил и кинулся под гору. Короткая очередь. Падая, немец несколько шагов проскользил на коленях. И сейчас же отовсюду ударили автоматы, пули густо сыпанули по щиту. Пригнувшись, Беличенко глянул на Архипова.
— Сейчас окружать начнут, — сказал Архипов то самое, о чем думал и чего больше всего боялся Беличенко. К немцам явно подошло подкрепление. Теперь они начнут обтекать с флангов, подберутся на бросок гранаты и тогда навалятся сразу. Серенькое утро вставало над городом. На крыши домов, на землю косо падал мелкий снег, горячий ствол пулемёта сделался мокрым, от него шёл пар. Снег падал на грубое, ворсистое сукно шинелей, и плечи и шапки пятерых людей, стоявших и сидевших в окопе, постепенно становились от него белыми, как бруствер, как вся земля вокруг. От дыхания снег таял на воротниках шинелей. И только у сержанта на шипели он нe таял ужe. Никто даже не знал фамилии этого рябоватого наводчика сорокапятимиллиметровой пушки. Последний из расчёта, оставшийся в живых, контуженный, он пришёл на батарею и здесь продолжал воевать с немцами, когда уже ничей приказ не висел над ним.