Эти пайки были теперь разделены на упакованные в фольгу пакеты, в каждом из которых находился двухдневный запас таких продуктов, за которые никто не дрался. Поскольку грейпнатс и пеммикан (то и другое нас вполне устраивало) были исключены, основательной пищи было ещё меньше, чем раньше. «Каждую ночь,— сказал мне Джордж,— он устраивает скандал по радио, требуя вместо кислорода побольше консервов. Нам говорили, что на высотах 6700 метров есть не хочется, однако на деле аппетит у нас и не собирался пропадать так как мы слишком хорошо акклиматизировались. Во всяком случае сегодня мы притащили с собой несколько банок и, кроме того, прикончили остатки швейцарского бекона».
Ветер усиливался. Для нас было очевидным, что эта маленькая палатка, освещаемая трепещущим пламенем свечи, была единственной целью его преступных намерений. Моя импровизированная дверная лента хлопала, натягивалась и пропускала небольшие порции снега, сброшенного с верхних склонов. Далеко вверху, на Южном Седле, возникал заглушающий симфонию глубокий рев. Через минуту или две сильный шквал тяжело мчался по «траверсу», и затем тишина, пока воздух не начнет трепетать, как будто какой-то призрак высекает искры изо льда. Глухой звук — палатка встряхивается, бешено хлопает, и на неё со свистом обрушивается снежный заряд. С трудом приготовленная чашка кофе долго ждет, пока мы прислушиваемся. Наконец с грехом пополам кружки вымыты. На дне кастрюли лишь грязные капли. И вот блаженный миг: мы залезаем в спальные мешки.
Эта ночь играла важную роль. Мы должны были на следующий день установить лагерь VII, от которого зависел дальнейший режим всего восхождения. Значит, несмотря на ветер, я во что бы то ни стало должен был этой ночью выспаться. Я никогда не пользовался снотворным, но у меня были странного вида зеленые ромбовидные таблетки, рекламируемые как снотворные. «А вы как, Джордж?» — «Пожалуй, мне лучше также принять одну»,— ответил он.
Снотворная таблетка и непредвиденная задержка
На некоторых снотворное не действует. В самом деле, Грег не спал выше 6100 метров ни одной ночи. У нас были различные таблетки: красные, желтые и ядовитого сине-зеленого цвета, одну из которых я проглотил. На Грега она, помню, действовала в лагере III так слабо, что он просыпался в 11 часов и должен был принимать свое особое снотворное. В данном случае дело обстояло иначе. Я спал глубоким сном, убаюканный свистом ветра и снега, представляющих собой внешний мир, в то время как я сам был теплым внутренним миром. Проснулся в 6 часов. Утро сияло безоблачной красотой, и ветер стих; замерзшая стенка палатки затрещала, когда я просунул голову в рукав палатки. Мы натопили с вечера снег, и примус оставался возле Джорджа.
«Джордж!»
Никакого ответа. Снова: «Джордж!» — и так дважды или трижды, пока заспанная фигура тяжело приподнялась и оказалась наконец на коленях. Я выглянул из палатки: «Отличный день!» Когда я вновь спрятал внутрь голову с онемевшим носом и ушами, Джордж, все ещё стоя на коленях, успел уже снова заснуть. Не буду детально останавливаться на следующих трех часах. Я умолял, ругался, колотил Джорджа кулаками. Лишь значительно позже понял, что он под сильным действием наркотика слышал все, что я говорил, однако его активная половина была мертва. Он не обиделся на меня (хотя я наговорил немало лишнего). В то время он не мог ни говорить, ни что-либо делать. Он испытывал глубокое страдание от своей беспомощности и страстное стремление лишь к одному — ко сну.
Солнце было выше, небо чище, положение наше все более идиотским. Снизу, наверное, смотрят в бинокль, ожидая, когда будет установлен лагерь VII. И с каждой минутой снег на верхних склонах становится все более липким, все более мягким, все более реальной становится перспектива тяжелой работы. Моя тревога достигла лихорадочной степени. Около девяти я позавтракал: сардины, чай, печенье и джем. Мы должны идти. Наконец Джордж стал с трудом приходить в сознание. Может быть, все обойдется. Он непрерывно тер свои заспанные глаза, медленно наполнил рюкзак. Выпил чашку чая, почти ничего не стал есть. К тому времени, когда мы связались и закрыли палатку (в 10.30), солнце было уже над защищающим лагерь сераком.