Пока с нижних склонов ничего не было слышно о Майке. Мы медленно справились с утомительной процедурой надевания непокорных кошек и вышли в путь, направившись сначала вправо, вдоль трещины. Через 40 минут мы остановились. В этом месту трещина к счастью, была завалена снегом, стекающим из небольшого кулуара, косо спускающегося налево. Я закрепил верёвку Джорджа над снежным мостом, на котором он стал осторожно вырубать одну за другой большие ступени, пока наконец не исчез за углом. Я последовал за ним, стараясь возможно скорее вогнать свой ледоруб в плотный снег противоположного края и надеясь при каждом зондировании, что подо мной не окажется бездонной пустоты.
Я обнаружил Джорджа уютно устроившимся в кулуаре и дальше пошел первым, что было в тот момент самым легким делом. Снег был плотным. Воткнутый по головку ледоруб хорошо меня выдерживал, когда я тяжело и неуклюже наваливался на снег. После каждого шага остановка, чтобы удобно поставить ногу. Здесь, в тени, я проснулся окончательно и смог наконец оценить Броунингскую «чистую радость жизни», которая ниже явно отсутствовала. Сколь безумными были тогда поэты! Справа от нашего кулуара капли стекали с громадного «носа» и со звоном падали в трещину. Лагерь VII исчез где-то слева. Продолжая подъём, я очутился на льду; попробовал рубить ступеньки (к счастью, лед был мягким) и через 15 метров принял Джорджа. Мы стояли наконец на склоне, который видели у палатки; трещина была позади нас .
Склон оказался утомительным. Он был покрыт снегом, однако порой чувствовался лежащий под снегом лед. В некоторых местах ветер образовал снежные ребра и насыпи с просветами чистого льда между ними. Приходилось решать, что лучше — ставить ногу на снежную насыпь, рискуя поскользнуться или рубить ступеньку. Я вел связку, уходя все время влево вверх. Палатка теперь виднелась внизу и сзади нас; перейдя вершину склона, мы потеряли её из виду. Путь, по-видимому, должен был по-прежнему идти влево, и, взглянув вверх, я увидел обманчиво близко верхние склоны знаменитого «Траверса». Можно наверняка пересечь склон по диагонали, и мы окажемся где-то близко от вершины Контрфорса, но трещина нас остановила. Мы прошли влево по её гребню, затем вверх и стали пересекать ставший более пологим склон.
Я пишу об этом так, словно это было непрерывное восхождение. В действительности оно прерывалось частыми и длительными паузами. Через несколько минут — и снова остановка, ещё несколько минут — и снова остановка. В 3.45, поднявшись примерно метров на 100 над лагерем VII, мы окончательно остановились. В этот день мы сделали немало, и на ближайшем участке никаких трудностей не просматривалось. В то время мы думали, что достигли 7625 метров, но позже пришли к выводу, что достигнутая высота не превышала 7470 метров. Ну что же, и этого вполне достаточно. Мне кажется, что мы оба в тот момент чувствовали себя гораздо лучше, чем ниже, в лагере VII. Возможно, причина этого — интерес к прохождению новых участков, положительное влияние сна, красота открывшейся на западе панорамы. До этого мы останавливались лишь ненадолго. Теперь мы сидели в теннисках, греясь на солнышке, задаваясь мыслью, приходилось ли кому-нибудь наслаждаться красотой природы на такой большой высоте. Видимая над нами в необычном отсюда ракурсе черная пирамида Эвереста выглядела на первый взгляд подобно Сноудону или любой другой вершине. Прямо над нашими головами вырисовывался фантастический зубчатый гребень Лхоцзе. Затем он поворачивал к Нупцзе, переходя в тонкое лезвие бритвы, где все удары и раны, нанесенные ветром, запечатлевались навечно и образовывали как бы горб вершины и где главным мотивом было ледяное ребро с изящной формой перевернутого V, круто падающее к чудовищной, готовой разбиться на части ледяной массе. За гребнем виднелись испещренные пятнами облаков громады Чо-Ойу и Кьянчунг Канга. Был штиль. Только небольшие порывы, доносящиеся порой с Эвереста, и глухой гул с Южного Седла напоминали о ветре.
Мы стали спускаться. Проходя над лагерем VII, увидели Майка и четырех шерпов. Мы нашли его очень уставшим после быстрого подъема от Базового лагеря. Так же как и мы, он был обезвожен. Учитывая тяжелую работу, которую необходимо будет выполнить до Южного Седла, я хотел остаться вместе с ними. На меня влияла, как на алкоголика, страсть к поглощению океана жидкости, прежде чем я смогу сделать хоть один шаг. Однако оба моих товарища, а также лучшая половина моего «я» пришли к выводу, что мне следует идти вниз, так как Джон, по-видимому, заинтересован больше в том, чтобы я руководил первой, а не второй заброской, а к этому как раз срок и подошел. Но прежде всего на свете пить! Вся влага, до последней капли, ушла из нас. Да Тенсинг, используя мой спальный мешок, останется здесь с остальными. Двое шерпов должны немедленно спускаться, а Анг Намгиал подождет меня, пока готовится вода для лимонного напитка.