— Мы белые негры, — говорила она, — зато нет счастья выше, чем стоять у рампы, загораться самой и зажигать всех, кто тебя видит и слышит… А разве жизнь — не та же сцена, только самая скверная сцена, с плохим освещением, сквозным ветром и грязью. Настоящая жизнь — только на сцене!
Чем больше Дмитрий Наркисович узнавал ее, тем больше она ему нравилась. Это было не мимолетное увлечение, а настоящее большое чувство. И этому чувству он отдался весь, так как никогда и ничего не умел делать наполовину.
За окном трещал декабрьский мороз, а здесь, в уютной, по-женски прибранной комнате, царили тепло и тишина. И молодая женщина с густой волной каштановых волос, с прекрасными сияющими глазами читала наизусть Некрасова.
Грозой разбило дерево,
А было соловьиное
На дереве гнездо…
Он смотрел на нее и думал, что соловьиное гнездо должно быть у них. Он сказал ей об этом и, когда возвращался в дом на Соборной улице, то не замечал ни сорокаградусного мороза, ни извозчиков, гревшихся у трактира на углу Главного проспекта и Вознесенской. Огромное счастье наполняло все его существо.
Вскоре, однако, это счастье омрачилось. Оказалось, что брак Дмитрия Наркисовича и Абрамовой официально не мог быть совершен, потому что Абрамов не давал жене развода. Закон всецело поддерживал супруга. Создалось очень неприятное положение. Екатеринбургское общество не могло простить связи с женщиной, не получившей бракоразводного документа, да к тому же еще артисткой. Местные блюстители нравственности почувствовали себя задетыми. В пику Мамину и Абрамовой местные «интеллигенты» устраивали овации и «подношения» артистке Моревой и бойкотировали спектакли с участием Абрамовой. Ханжи и кумушки сумели настроить против Дмитрия Наркисовича даже близких ему людей.
Создалась такая атмосфера, что оставалось одно — покинуть Екатеринбург. Весной 1891 года Мамин и Абрамова уехали в Петербург.
1. В МЕТРО
Замечательная штука —
Это самое метро!
Только высшая наука
Так придумала хитро.
Петр застыл от удивления
И растерянно глядит:
Как по щучьему велению,
Книзу лестница бежит.
Без толчков ступени тянет,
До чего спокойный ход:
Коль поставить чай в стакане —
Не уронит, не всплеснет.
Петр глядит в глаза Ивану,
Словно ждет узнать секрет:
«Как, мол, там, по прочим странам,
Есть такое или нет?»
Едут, едут без машины.
Сбоку — словно верстаки,
Где ползунка из резины
Как опора для руки.
Едут, едут по туннелю
На ступеньках во всю прыть
После хватит на неделю
Про такое говорить.
Сердце радостью исходит —
Песню б грянуть в самый раз,
Да неловко при народе —
Просмеют тебя тотчас,
Скажут, сразу скажут — пьяный,
Хоть не пил ты десять лет.
Под Петром и под Иваном
Сходит лестница на нет —
Под пол катится с разгона,
Только ноги подбирай.
Прямо с лестницы, к вагонам…
Не езда, а просто рай.
Но как раз пред мужиками
Что-то сделалось с дверьми:
Вдруг они закрылись сами.
— Опоздали, чорт возьми!
Укатился в бездну грохот,
Тишина пришла в метро.
— Тут, по-моему, не плохо,
Как ты думаешь, Петро?
И с улыбкой неизменной
Молча смотрят мужики
На шлифованные стены,
На лепные потолки.
Всюду чисто и красиво,
Даже робостно сперва.
Но дивиться… Что за диво?
Как же иначе? — Москва.
Лучшее, что есть на свете,
В ней найдешь наверняка.
По туннелю мчится ветер,
Гром бежит издалека.
Нет ни дыма, ни угара —
Воздух чист внутри земли.
В этот поезд, вместо пара,
Электричество впрягли.
Стоп, машина! Без заминки —
Дело хитрого ума —
Сразу на две половинки
Дверь расходится сама.
Мужики вошли и сели
На диван возле окна.
Мягко, словно на постели,
Словно дома после сна.
Дверь закрылась осторожно,
Поезд тронулся. И вновь
Звуки музыки дорожной
Старикам волнуют кровь.
Лишь за окнами вагона
Различают иногда,
Как по темному бетону
Пробегают провода.
Поезд мчится, как ракета,
Словно рвется из земли.
Призрак солнечного света
Разрастается вдали.
Это станция. С перрона
Подошел к дверям народ.
Пополняются вагоны
И опять летят вперед.
И опять беззвучно жмутся
В мягких стыках буфера.
Не успеешь оглянуться,
Как уже сходить пора.
Все в порядке, честь по чести —
Ни вокзала, ни звонка.
Из вагона вышли вместе
Два приезжих старика.
Все как надо, все по форме —
Лампы весело горят.
У проходов на платформе
Двадцать памятников в ряд.
— Что за чудо, в самом деле,
Как музей внутри земли? —
Постояли, посмотрели,
Улыбнулись и пошли.
Вот и снова удивление.
Петр растерянно глядит:
Как по щучьему велению,
Снова лестница бежит.
На ступеньках едут в гору.
Что ты там не говори —
Этих штук в былую пору
Не видали и цари.
И, восторга не скрывая,
Петр Ивану от души:
— Хороша езда такая,
И порядки хороши.
Замечательная штука —
Это самое метро.
Только высшая наука
Так придумала хитро!