Директор элеватора принял Костю сухо и после недолгой перебранки согласился выделить двух человек на перелопачивание зерна. Костя обрадовался этому, потому что у такого скопидома, каким был директор, и снега зимой не выпросишь. Когда Костя собирался в обратный путь, к нему подошел редактор районной газеты Рогов и попросил подвезти до колхоза «Красный Октябрь». Костя молча показал на дополнительное седло. Когда приехали в «Красный Октябрь», Костя, поколебавшись, спросил редактора:
— Может, вас, товарищ Рогов, до нашего колхоза довезти? Давно не были…
Рогов улыбнулся:
— Не думаю, что Махров скучает…
— Вы Лоскутова правильно разделали, а про Махрова забыли.
— Каждому свое время. А что, Махров такой грешник непоправимый?
Костя безнадежно махнул рукой и, не ответив, умчался. Рогов задумчиво посмотрел ему вслед, свернул в боковую улочку и, минуя правление, направился на полевой стан.
До него было километров пять. Дорога шла березовым лесом. Деревья пожелтели, трава пожухла, и воздух был напоен терпким запахом увядающих трав. Было тихо. Рогову ни о чем не хотелось думать, хотелось хоть ненадолго забыть о всех передрягах, которые приходится переживать. Сегодняшняя встреча с Лоскутовым оставила неприятный осадок. Обидно было то, что Лоскутов обманул его. Ведь Рогов знал, что секретарь едет в «Южный Урал». Так бы и сказал: не возьму. А то покривил душой…
На полевом стана Рогов застал мальчонку — водовоза, который из костра вытаскивал печеную картошку и, обжигая пальцы, совал ее в карман. Встретил Рогов и заведующую клубом Валю Иванцову. Валя обрадовалась и подвела его к стенной газете, над которой мучилась с утра.
— Посмотрите, Николай Иванович, — сказала Валя, — получилось что-нибудь?
Рогов окинул опытным взглядом лист бумаги с косо наклеенными заметками, с неуклюжими завитушками заголовков.
— Плохо, — сказал он.
— Так-таки и плохо? — обиделась Валя. — Очень плохо…
Валя посмотрела на Рогова исподлобья. По выражению ее лица было видно, что в ней боролись обида и в то же время какое-то иное чувство. Оно, это чувство, будучи сильнее, победило. Валя улыбнулась:
— А вы не могли сказать иначе? Пощадить мое самолюбие? Трудилась, трудилась, а вы одним махом все зачеркнули…
— Не обижайтесь, Валя. На меня, честное слово, нельзя обижаться…
Рогов снял плащ и принялся переделывать газету. Валя помогала ему. Один раз Рогов взглянул на нее и встретился с ее пристальным взглядом. Было в этом взгляде столько теплоты и какой-то еще неосознанной силы, что Рогову вдруг стало грустно, пропал всякий интерес к работе. Захотелось побыть одному, побродить по желтым полям, еще и еще раз подумать о своей жизни.
Валю Иванцову Рогов знал лет пять, с того времени, когда она вышла замуж. Беда пришла почти вслед за свадьбой. Муж Вали простудился и умер. В двадцать пять лет овдовела Валя. Горе состарило ее. Складки легли между черных бровей, потух блеск в синих глазах. И все-таки молодость поборола горе. Боль сгладилась, и Валя снова стала пристальнее смотреть вокруг.
Рогов относился к Вале как к товарищу, жалел ее. А сейчас вот увидел в ее взгляде и укор за то, что он не замечает большего, чем простое чувство дружбы. Вспомнил Рогов жену, и грустная тяжесть легла на сердце.
— Ну, я думаю, вы теперь закончите, — сказал Рогов, одевая потрепанный, видавший виды плащ. Валя помолчала, склонившись над газетой. Рогов заметил, что у нее из волос выпала коричневая заколка, и черная коса вот-вот упадет на плечи. Ему захотелось поправить косу, но он подавил это желание и вздохнул.
Валя проводила его печальным взглядом. Когда сухощавая подвижная фигура редактора в сером плаще, с небрежно надетой клетчатой кепкой скрылась в березняке, девушка улыбнулась и две слезинки сползли по щекам к крутому подбородку. Она смахнула их рукавом и прошептала:
— Ох, какая я дура, какая дура!..
Рогов срезал березовую ветку, содрал с нее побуревшие листья и шел, сбивая грязные головки крапивы.
Да, были в его жизни хорошие дни. Тогда он очень любил свою жену. И ничего, совсем ничего теперь не осталось от той любви. Прошумела лесным пожаром, остались горелые пеньки. Ошибся, и почувствовал это не сразу, не вдруг, а после двух лет совместной жизни. Почувствовал, но не поверил. Трудно ведь расстаться со своим счастьем и еще труднее понять, что счастья-то, собственно, и не было, была только иллюзия. Он как-то и не заметил, занявшись своей работой, когда жена успела растерять свои мечты. Круг ее интересов сузился, ограничился маленьким домашним мирком. Когда она потребовала этого же от Рогова, тогда он спохватился, но было уже поздно. Собственно, была ли она такой, какой он ее видел, ослепленный любовью?