Впрочем, исчезла эта преграда совсем не случайно. До сих пор консультант стоял вверху, над трудом этих простых людей. Теперь же, спустившись к ним, он попал в общий поток их творчества, проникся их энергией.
Было бы ошибочно думать, что за какие-то короткие часы Фини полностью переродился. Конечно, нет. Процесс перерождения всегда очень длительный. Но бывают мгновения, когда человек под влиянием известных причин решается сделать небольшую уступку, а потом увлекается и идет дальше. Это и случилось с Фини.
Только один раз за всю ночь он отвлекся от работы.
Проверяя сеть паропроводов, Фини наткнулся в одном полутемном углу на спящую Любу Соколову.
Девушка лежала на тюке пакли, свернувшись клубочком. Бледные отсветы пламени, вырывающегося из ближайшей печи, отражались на ее лице. Глаза были плотно сомкнуты, правая рука неловко подсунута под голову.
Фини минуту постоял над ней, покачал головой, потом сходил за своим пальто и укрыл им маленькую фигурку побежденного усталостью прораба. Она не проснулась, а только высвободила руку и провела ею по волосам, словно отгоняя от себя сон.
…В седьмом часу начало светать. Вьюга на улице утихла, но по-прежнему было сумрачно и морозно.
Ночная смена закончилась. Но, как и в прошлые дни, монтажники, занятые в отделении легких молотов, только подняли головы и прислушались к пению сирены. Они были свободны, но никто из цеха не уходил.
Поднял голову, прислушался к сирене и Фини, стоявший у рычагов молота номер шесть…
Прошло еще два часа.
И вот наступил самый главный момент, ради которого семь суток подряд трудились и которого, как праздника, ждали десятки слесарей, монтажников, мастеров, инженеров. И этот момент, словно радостный звон колокола, прозвучал и для Фини.
Калильщик Комаренко выхватил клещами из охваченной пламенем нагревательной печи раскаленную болванку и рывком подкинул ее на наковальню молота. Кузнец Есин, молчаливый и торжественный, нажал ногой на педаль. Раздался резкий, крепкий удар. Брызги искр, как пригоршня звезд, рассыпались вокруг. Еще удар, такой же крепкий и резкий, потом два коротких, и к обрезному прессу полетело первое звено гусеницы.
В 12 часов 45 минут дня на заводе вышла очередная листовка-молния: «Есть звенья гусениц!».
В полдень, после 28 часов работы, Фини, грязный, усталый, но довольный, сел в автомобиль, ослепительно сверкающий черным лаком, и поехал в гостиницу. На кузове машины, словно в награду ему, были наклеены листовки, возвестившие победу советских тружеников.
КРИТИКА, БИБЛИОГРАФИЯ, ИССЛЕДОВАНИЯ
Юрий Смирнов-Несвицкий
ПО КАКОМУ ПУТИ?
Это произошло два года назад. Пьеса челябинского драматурга Владимира Пистоленко «Любовь Ани Березко» увидела рампу многочисленных театров страны, стала популярной.
Популярность бывает разная. К сожалению, не только истина, но и подделка находят подчас своих зрителей и завоевывает популярность. Мы иногда доверяемся случайному порыву, неглубокому, поверхностному чувству, а похлопав в ладоши, задумываемся нередко: было ли тут за что аплодировать?
Однако «Любовь Ани Березко» завоевала известность не без оснований. Пьеса нашла сочувствие массового зрителя. Судьбы учительницы Ани Березко и директора школы Сергея Теряева задевали «за живое». Вечная тема обманутого доверия, разбитой любви, конфликт между искренне любящей и ее коварным «другом» были воплощены в близких нам современных чертах, в понятном и простом сюжете. Драматург брал широко распространенные темы, повторял в своей пьесе общеизвестные истины. Его герои не были новы, это были апробированные, давно уже просмоленные дискуссионным шквалом персонажи. Они сами подсказывали драматургу, как и куда их вести, уж они-то, прошедшие сквозь огонь и медные трубы предыдущих пьес, знали, в каком ракурсе разворачиваться перед зрителем…
И все же это была небезынтересная пьеса.
Не разработкой новых пластов жизни сильна «Любовь Ани Березко», а молодым, настойчивым тоном автора, его активным о т н о ш е н и е м к жизни.
Он обрушивается на людей, подобных Сергею Теряеву.
Теряев, по первым впечатлениям Ани, обаятелен, молод, горяч… Теряев мечтает о светлом, о прекрасном. А при всем этом зритель уже различает в нем ханжу, каждый раз ловко уворачивающегося от разоблачений.