— Я поставила себе за правило — не посматривать на жизнь со стороны, а всегда вмешиваться в нее, направлять в лучшую сторону. В этом, по-моему, самое главное, если хочешь быть хорошим коммунистом и комсомольцем.
Часы над диваном пошуршали, пошумели и разразились одним, но очень громким ударом.
— Алешка, уже половина двенадцатого! Когда же ты спать будешь?
— Высплюсь! — беспечно ответил Алешка.
Он смотрел на продолговатое тонкое лицо Клавы, пересеченное на лбу прядкой светлых волос, на прямые и густые брови к такие лучистые, ласковые глаза. Какой же она была в ту ночь, года четыре назад, когда еще и теперь выглядит совсем девчонкой! Смотри, какая большая сила скрыта в ней!
— За такой вечерок я согласен и неделю не спать!
— Хорошо поговорили, Алеша? Правда?
— На целый вершок поумнел!
— Покажи-ка свои доблестные раны, молодой человек!
Она внимательно осмотрела пальцы на Алешиных руках. Они лоснились от вазелина, покраснели и немного припухли.
— Ничего, к утру опухоль спадет!
Вооружив его старыми, но теплыми варежками из козьего-пуха — подарком матери, — Клава проводила Алешу на крыльцо, подняла ему воротник пальто. Приятное, щекочущее тепло меха ласково охватило ему шею.
Он зашагал по улице, а Клава смотрела ему вслед, пока хватило терпения: мороз ночью усилился. Высокий, плечистый, в новом пальто, Алеша размашисто шагал по тротуару. Снег под его ногами то пронзительно скрипел, то густо крякал. Кожаный верх шапки мутно поблескивал при свете фонарей.
Алеша шел по пустынной улице, не замечая ни фантастических цветков фонарей, ни увитых кружевом изморози насаждений. Его целиком заполнило какое-то особенное, теплое и радостное чувство. Он шел и прислушивался к переговаривающимся где-то далеко голосам. Чувство было такое, точно за эти часы он чем-то породнился с Клавой, она стала для него самым близким, милым, желанным человеком. «Неужели — любовь?» — громко сказал голос изнутри, и Алеша остановился на полном ходу.
Сердце отозвалось радостно и ликующе: «Да!» И тут же забилось частыми, гулкими ударами...
Глава 10
ЕСТЬ НА УРАЛЕ ЗАВОД...
Оставшись один, Коля решил еще подремать до начала смены.
Он уже совсем было закрыл глаза, когда до него донеслись звуки музыки. Они были такие слабые, что Коля даже подумал: уж не спит ли он и не грезится ли это ему?
Приподняв голову, он посмотрел на репродуктор. Репродуктор молчал. Да и музыка не походила на ту, которая всегда неслась из репродуктора. Там все время потрескивало и слегка гудело, а эти звуки были чистыми, прозрачными, как биение ключевой воды.
Он встал и прошелся по комнате. Открыв дверь в коридор, Коля услышал, что звуки усилились. Выглянув, он увидел, что в Коридоре никого нет. Значит, играли в одной из комнат и играли на баяне. Теперь он был в этом уверен: в родном селе один из фронтовиков привез баян, и очень хорошо играл на нем. Хорошо звучал баян и у этого неизвестного игрока в общежитии.
Уж чем-чем, а в таких делах Коля разбирался: отец был заядлый гармонист и обучил своему искусству Колю, когда ему было всего семь лет. Редко давал отец Коле гармонь: очень берег ее. Она ему досталась еще от деда, первым из Курской губернии переселившегося в сибирские степи, была старинная, с колокольчиками, но голосистая и звонкая, как новая. Отец не позволял даже выносить гармонь куда-нибудь, разрешалось играть только, дома. А как хотелось пойти на школьный вечер, повеселить ребят!
— Подрастешь — совсем отдам! — отвечал отец на все уговоры.
Но когда Коля подрос, то уехал в город в ремесленное училище, потом уехал сюда, на уральский завод, а гармонь так и осталась лежать в отцовском сундуке недоступным и желанным сокровищем.
Вот почему так всполошился Коля, услышав мелодичные звуки баяна. Он шел по коридору, останавливался, прислушиваясь, то у одной, то у другой двери. И чем сильнее становились звуки, тем больше он волновался, — ах, как хорошо играет баян! Особенно сильны и полнозвучны были басы, так и рокочут, так и гудят!
Когда он дошел до конца коридора, то понял, что играли в самой крайней комнате, налево. Здесь было окно, освещавшее коридор, и Коля уселся на подоконник.
Баянист за дверью словно торопился и быстро перебирал одну песню за другой. От размашистых, удалых «Коробейников» он перешел на тоскливую, печальную «Глухой, неведомой тайгою». Потом лихо, с переборами заиграл простую деревенскую кадриль, ту самую, которую Коля первой разучил у себя в деревне на отцовской гармони. Родные звуки тронули Колю за самое сердце, и он не выдержал.