Теперь заводов небывалых
Цеха горячие стоят.
Где колос тощий сиротливо
Тянулся к солнцу из пыли,
Пшеницы вызрели массивы,
Прошли степные корабли.
Сады шумят там, зеленея,
Роса алмазом на листе,
Где раньше гарью суховея
Дышала жаждущая степь.
Он видит зримые рекорды
Героев фабрик и полей
И наших домен профиль гордый,
Как строй походный кораблей.
И звезд сиянье над печами
Сквозь мрак полуночи и даль,
Где, соревнуясь с москвичами,
Магнитогорцы варят сталь.
Читает в книге отраженье
Великих дел и скромных дат,
Дерзаний смелых воплощенье,
Чем год и славен и богат.
И как таланты расцветали
На сценах клубов и цехов,
И сколько новых написали
Рассказов, песен и стихов.
И сколько новых школ открылось
В просторах светлых этажей,
И сколько за год народилось
В стране советской малышей.
Как каждый бодр и подтянулся,
Здоровым видом веселя.
Товарищ Сталин улыбнулся
И ставит знаки на поля.
Улыбкой солнечною этой
Вся наша жизнь озарена.
Заботой сталинской согрета,
Цветет советская страна.
Куранты смолкли. Гимн Отчизны
Гремит, как гордый зов вперед.
Победным маршем к коммунизму
Страна вступила в новый год.
Г. Магнитогорск
В. КОСТЫРЕВ
ЗЕМЛЯКИ
Когда азербайджанец Абдул Салам Самедов прибыл в наше подразделение, он почти не знал русского языка. Ему были известны лишь самые обиходные слова. С их помощью он объяснялся, богато дополняя разговор мимикой и жестами. Но желание овладеть русским языком как можно скорее у Самедова было очень велико, и он не упускал ни малейшего удобного момента, чтоб не поучиться.
Как-то мы проводили тактические занятия. Была осень. На Дальнем Востоке это одно из чудесных времен года. Воздух чист, свеж и прозрачен. Видно далеко-далеко. Сопки даже на маньчжурской стороне, словно выточенные и отполированные, четко вырисовываются на синем горизонте неба своими конусообразными вершинами. В воздухе остро пахнет травами и цветами. Густой медовый запах струится и кружит голову. Дышишь этим воздухом и чувствуешь, точно ты чуть-чуть во хмелю.
Усталые, потные, исцарапанные кустами орешника и дикого винограда, но довольные тем, что успешно и раньше других выполнили боевую задачу командира, мы блаженно расположились на склоне одной из сопок, поросшем молодыми дубками, и отдыхали. Это называлось на солдатском языке затяжным перекуром. И Абдул Самедов не преминул воспользоваться случаем.
Был он невысокого роста, худощав и сух, как истинный горец, смуглолиц и черен, как грач. Под густыми и непомерно широкими черными бровями блестели его глаза. Взгляд их был доброжелателен и ласков, особенно, когда у него получалась удача. Самедов был у нас в подразделении вторым номером противотанкового ружья.
Первым номером был Федор Панюта, дальневосточник, сын таежного охотника и сам охотник. Не особенно разговорчивый, всегда немного думающий, прежде чем ответить, но такой откровенной и доброй души человек, что старшина наш невероятно скупой на похвалы, говорил про Панюту:
— Если и есть на свете ангелы, то это непременно Панютины детишки!..
Стрелял Панюта преотлично, из карабина попадал в белкин глаз на сотню метров. Панюта был хорошим товарищем и всеми уважаемым человеком. Не случайно Абдул Самедов попросился к нему вторым номером. Скоро они стали неразлучными друзьями. Мы все восхищались этой дружбой русского и азербайджанца. Надо было видеть, с какой трогательной внимательностью они относились друг к другу. Причем все это у них получалось как-то само собой, проявлялось просто и непринужденно. Они часто подшучивали друг над другом, но не обижались никогда, а оба добродушно смеялись удачной шутке. Чаще доставалось Саламу из-за плохого знания русского языка. Но умница парень не унывал, весело смеялся над самим же собой, а в глазах его можно было прочесть: подождите, подождите, вот выучу язык, тогда поговорим...
Конечно, во время «затяжного перекура» они были вместе. Панюта сидел на траве, привалившись спиной к корявому стволу молодого дуба. Шагах в трех от него лежал на животе Салам и держал в руках нивесть где раздобытый, потрепанный изрядно букварь. Перелистав несколько замусленных страниц, Салам спросил: