Сколько раз, читая и перечитывая произведения старых писателей-классиков, я с волнением останавливалась на страницах, повествующих о возвращении героя в родные места, где все знакомо, памятно с детства, все осталось таким, каким запечатлелось в сердце: и покосившийся плетень, и мельница с одним крылом, и старая скамья под старым дубом.
И вот совсем недавно, разговаривая с прославленным магнитогорским сталеваром, который после двухмесячной поездки на курорт возвращался в родной город, я вспомнила об этом опять. Покачиваясь на мягком диване купе, мой спутник мечтательно, скорее для себя говорил:
— До чего ж я люблю домой возвращаться... И знаете почему люблю? Вот, стоит мне ненадолго уехать, а перемен в городе, на заводе столько, будто не был года три: там новый домище, там дорогу асфальтировали, сюда роща переехала на постоянное местожительство, а там целую улицу выстроили, а на заводе столько нового! Знаете, да моей натуре, если бы этих перемен не происходило, то жить было бы не так уж интересно. Ну, приехал бы я, к примеру, в свой город. Все-то, как было, все наизусть, все назубок знаю — нечему подивиться, нечему порадоваться. Ну, чего в этом хорошего?
Вы спрашиваете, только ли в характере моем дело. Нет! Разве мог бы я такой характер иметь в прежнее время?
Огромную деталь, длинную, округлую, подхватывает подъемный кран и бережно несет по цеховому пролету на высоте станков. Впереди, держась за край этой детали, вышагивает маленькая курносенькая девушка, с тонкими косичками. Ей предстоит в течение многих часов на своем станке обрабатывать эту громадину. Кажется, что не кран несет послушное металлическое тело, а оно само шагает за девушкой, как добродушный и послушный воле хозяина конь. Сходство усиливается еще больше, когда девушка, обращаясь к своей подружке, похлопывая замасленной ладошкой по круглой поверхности детали, звонко кричит:
— Хорош валик, а?
Четырехлетний малыш, живущий в доме, окнами выходящем на большой двор гаража автотреста, однажды отправился с матерью на базар. По улице этого индустриального города мчались сотни машин самых различных конструкций и марок от мощных Уралзисовских грузовиков до комфортабельных «Москвичей» и «Побед». Но ребенок не обращал на них особого внимания, так как это был привычный и ежедневно им наблюдаемый мир.
Совсем по-другому обстояло дело с лошадьми. Увидев на базаре несколько колхозных подвод, малыш решительно потребовал задержаться у первой же из них. Мать терпеливо отвечала на десятки различных вопросов, связанных с жизнью этого редкого в этом городе животного. И когда матери показалось, что любопытство мальчика удовлетворено, она предложила пойти дальше за покупками. Но ребенок запротестовал:
— Подожди, мама, я хочу посмотреть, как дядя шофер будет заправлять лошадку горючим...
На маленькой станции, где-то возле Пензы, моя соседка по купе, женщина лет двадцати пяти, простучав по вагону каблучками новеньких модельных туфелек, с торжеством объявляет:
— Вот полюбуйтесь, не правда ли, замечательный экспонат. Из большой сумки женщина извлекла пару маленьких лаптей. Отвечая на мой вопросительный взгляд, она пояснила:
— Это для нашего колхозного музея. Музея, собственно, еще нет, но мы решили к двадцатилетию колхоза его создать. Это дело поручили мне, учительнице и агроному. Я бухгалтером-плановиком работаю. И вы знаете, сколько мы колхозных стариков ни просили сплести лапти для музея, так и не допросились. И вдруг такая неожиданная удача. Жаль только — маленькие лапоточки. Ну, да ничего. Я как раз в таких девчушкой бегала. Больших-то поносить не довелось. Я и без них, как видите, неплохо обхожусь. — Посмотрев на свои нарядные туфельки, женщина, а за нею и все окружающие весело рассмеялись.
Красный уголок одного из цехов Магнитогорского комбината завоевал первенство во Всесоюзном смотре культурных учреждений. В адрес цеха была направлена премия — пианино. Узнав об этом, председатель цехкома сокрушенно вздохнул:
— Ну, вот!.. Еще пианино! Зачем нам оно, спрашивается? Ведь у нас уже есть прекрасный концертный инструмент.
— Запросите радиолу, — посоветовал кто-то.