— В Риге. Мы ничего не знали, — продолжал министр.
«Это я всех загонял, — решил Никс. — У людей ум за разум заходит».
— Я внук раввина.
— А я алкоголика, — император не сдержал ворчливости в голосе. — Замечали, что мне не подают ничего крепче сельтерской? Дедушка постарался. Так к делу. Мы покроем дефицит при затяжной войне? Или вы убеждены в необходимости займов?
Канкрин собрался.
— Я убеждён в их крайней вредности в настоящий момент. Я расплачивался после 14-го года и знаю… Внешние займы питают экономику в дни мира. Но худо, если отдавать приходится солдатскими головами. Ваша прабабка Елизавета Петровна сильно подорвала бюджет, заключая субсидные конвенции. Так её втянули в Семилетнюю войну. А бабка Екатерина отказалась принять от Англии деньги и послать в Америку экспедиционный корпус во время войны с колониями. Её предусмотрительности мы обязаны Крымом.
Всё это государь знал и без него.
— Так вы убеждены, что играть стоит на свои? — улыбка тронула хмурое лицо Никса. — Я того же мнения.
Подъехав к собственному дому, Егор Францевич понял, что жестоко наказан за неповиновение. Навстречу простучала колёсами карета Нессельроде. Экипаж свернул в боковую улицу, но довольное лицо Карлика на фоне розовых атласных подушек Канкрин рассмотрел хорошо. Стало быть, враг побывал у него с визитом, и нетрудно догадаться зачем. На сей раз ему нужна была хозяйка, которой, в отличие от государя, муж пока ничего не решился сказать.
Достойная дама сидела в гостиной. Её круглое лицо, вечно горевшее нетерпением рассказать новость, застыло в гипсовую маску. Губы помертвели.
Было ещё утро. Дети спали. Мать вошла в их комнату и долго всматривалась в лица. Вдыхала влажный, горячий воздух закрытой спальни. Вот сейчас начнут вставать, смеяться, плескать друг на друга водой из умывальных тазиков. Выйдут к завтраку. Тогда нянька распахнёт окно… Катерина Захаровна глядела на свою кровь и не понимала, где тут чужая? Почему ей надо стыдиться? Её муж — честный человек. Не захотел отказаться от неё, сестры государственного преступника Никиты Муравьёва, когда шло следствие. А ведь были такие, кто отворачивался от своих жён из-за родни.
Она слышала, как по лестнице поднимается хозяин. Тяжело и неохотно. А когда он вошёл, не имела сил встать навстречу. Только подняла глаза и постучала рядом с собой по стулу. Егор Францевич сел. Впервые в жизни его болтливая половина не находила что сказать. Только взяла мужа за руку и выдавила, глядя в окно, где недавно проехала карета Нессельроде:
— Какой гадкий человек.
Можно ли найти в Зимнем спокойное место, чтобы сосредоточиться? Александр Христофорович давно бросил попытки. Ни сад под стеклянным куполом, ни анфилада парадных залов второго этажа, ни даже лестницы в жилых покоях не обеспечивали вожделенного одиночества. Везде сновала публика. А с тех пор, как он стал заметной персоной, на него пялились, в какую бы оконную нишу, в какой бы угол за полуоткрытой дверью он ни забился. Да и неприлично ему теперь прятаться по углам.
Однако подумать следовало. Все нити, за которые он тянул, чтобы понять, кто именно подал донос на Воронцова, сходились к Нессельроде. Тем не менее Бенкендорф пока не видел причины кроме неприязни к нему лично. За Чернышёвым, Александр Христофорович отмёл и другую подходящую кандидатуру — министра внутренних дел Арсения Закревского, хотя их отношения со времени учреждения высшего политического надзора были из рук вон. Создайте в государстве две полиции и попробуйте разделить их функции, что получится? Бардак.
Арсений настаивал на том, что тайный сыск должен находиться в его ведомстве. Как было при покойном государе. Но, простите, тогда же и проворонили заговор 14-го, возражал Бенкендорф. Новый государь хотел, чтобы высшая полиция подчинялась его канцелярии. Но Корпус жандармов — внутренние войска — очевидно, соперничал с полицией Закревского, и за него шла главная драка.
— Что тут делить? — кипятился Бенкендорф. — Вам — дела уголовные, нам — политические.
Арсений Андреевич надувался, как рыба-ёж, и резонно отвечал, что из уголовных дел жандармы на месте стараются раздуть политику. «Дабы оправдать своё существование», — неизменно вворачивал он. А любое политическое преступление так или иначе отягощено уголовщиной.
Словом, они делили шкуру, а медведь ещё бегал, рычал и нападал на поселян.
Но от Закревского крупной подлости Бенкендорф не ожидал. Его самого Арсений Андреевич затоптал бы с превеликим удовольствием. Однако гадить Воронцову — их общему старинному другу — не стал бы ни при каких обстоятельствах.