Подали сласти из Мармалы.
— Местные их очень любят.
Было видно, что гость уже пробовал на Востоке.
— Персы лакомились ими даже в лагере шаха под Тебризом.
— Вот поэтому они проиграли войну, — рассмеялся Эдвард. — Слишком изнежены.
— Возможно, — капитан снова улыбнулся. Леди Анна отметила, что у него совсем маленький, дамский рот с частыми, беличьими зубами. Оливковое лицо, чёрные кудри, чёрные же глаза, тонкие усы, словно наведённые сажей. Точь-в-точь как у персидских принцев на гравюрах. «Поэтому его и используют на Востоке», — подумала хозяйка.
— Я был наблюдателем при персидской армии, — сказал Александер, чтобы рассеять её сомнения. Он уже давно, посмеиваясь, следил за умственными усилиями посланницы, ясно отражавшимися на лице. — Успел съездить на Балканы, посмотреть турок под Браиловом. Теперь назначен наблюдателем уже с русской стороны.
Почти официальный шпион! Анна едва не всплеснула руками. Но излишние жесты приняты только в России. Дома на неё посмотрели бы с осуждением: надо снова привыкать.
— И вы думаете получить разрешение здешнего правительства приехать на театр военных действий?
— Уже получил.
— От кого же?
— От господина Нессельроде.
— Дорогая, — Эдвард едва заметно коснулся руки супруги. — Что за допрос ты устраиваешь нашему гостю?
— Ну интересно же! — не смутилась Анна.
— Действительно, — поддержал её капитан. — Наши бесстрашные леди имеют полное право знать, с кем свела их судьба. Поверьте, мадам, всё, что я делаю, абсолютно открыто. Правительства поддерживают друг с другом договорённость допускать наблюдателей на театры военных действий.
— Много ли русских офицеров в Бомбее?
Джеймс снова рассмеялся и снова почти не показал зубов.
— Вам надо служить дознавателем в полиции, — похвалил он. — Интерес любой державы, и вы знаете это не хуже меня, в том, чтобы как можно больше узнать о соседях и как можно меньше рассказать о себе. Для нас русские и в Тегеране-то были крайне неудобны.
— А в Стамбуле?
— Также.
— Значит, вы едете шпионить, — леди Анна вовсе не осуждала гостя. Дипломатические миссии на многое открывают глаза.
— Да, — кивнул капитан. — И самое любопытное, что все об этом знают. Вчера ко мне в лавке на Невском подошла эта полька, Влодек, кажется, она замужем за Завадовским. И показала парижскую газету. Там написано, будто Англия посылает против русских две эскадры. В Чёрное и в Балтийское моря. Бомбардировать Севастополь и Петербург. «Такую взбучку русские не скоро забудут» — собственные слова моей собеседницы. Сколько бы я ни опровергал слух, она оставалась при своём. Я спросил: почему из всех англичан графиня выбрала именно меня? Удивление: «Но ведь вы же назначены господином шпионом?»
Когда сотрапезники отсмеялись, леди Анна спросила:
— Отчего же в таком случае вас не арестуют? Не препроводят в крепость?
— В этом нет нужды, — пожал плечами Джеймс. — Я действую официально. Поверьте, русские приложат усилия, чтобы показать мне всё с наилучшей стороны. А уж моё искусство состоит в том, чтобы разузнать, как дело обстоит в реальности.
— Здесь это непросто, — отозвался Эдвард. — Дома мы так привыкли свободно выражать своё мнение, что полагаем, будто и на континенте люди ведут себя похоже. Однако Россия — деспотическая страна. Толпы полицейских, и все уши направлены на вас.
— Да, — кивнул Александер. — Я с этим столкнулся. Русский жандарм может стать кем угодно: вашим ямщиком, слугой-французом, матросом на корабле, парикмахером, доктором… Персы беспечнее. Турки уже кое-что умеют. Но здешние жители, о, они достигли большого совершенства. Сохраняя внутреннюю, вполне азиатскую, тиранию, они переняли множество уловок у европейцев. Думаю, это и погубило Наполеона.
— Совсем недавно мы были союзниками, — протянула леди Дисборо. — И по наружности остаёмся ими до сих пор…
Александер пожал плечами.
— Не заставляйте меня отвечать за политику кабинетов, сударыня. Мы великая морская нация. Русские — народ сухопутный. Нам тесно. И если молодой император этого не понимает, его будут учить. И персами, и турками, и поляками, а, если понадобится… то и нашими собственными силами.
Любил ли князь Пётр Андреевич Вяземский Пушкина? Сей вопрос являлся у него самого поминутно. Он никогда не завидовал, как Марлинский, не изображал независимости, как Грибоедов. Ведь те, и хуля, оглядывались на Сверчка.