Он же, Вяземский, дружил.
Опекал, направлял, хлопотал. К нему в дом измученный светскими приключениями поэт приползал отбросить ножки. И его принимали, что немало для бездомного, безголового, вечно попрекаемого беспутной жизнью гордеца.
Вяземский знал главное: его друг талантлив. Как сильно? Этому границ не ведал никто. А потому надо прощать, терпеть, утешать. Подавать руку помощи. Но иной раз и его снисходительность подвергалась испытаниям. Как, например, удержать в голове все пушкинские привязанности? Сверчок живёт с Закревской, сватается к Олениной и бегает от Хитрово. То есть под покровительством у жены министра полиции. Ищет брака с дочкой директора Академии художеств. И позволяет себе кидать в печь письма самой влиятельной дипломатической дамы столицы. При этом держится с ними, как с деревенскими подружками Осиповыми, что и неправильно, и опасно.
А ещё завёл дружескую переписку с начальником III отделения и уверяет, будто Бенкендорф обещал взять его на войну в своём штате, для чего выхлопочет чин камергера. Чистой воды выдумка! Сам наплёл, и сам поверил. Теперь заболел с горя, услышав отказ государя. Лежит, охает и трогателен до невозможности.
Пётр Андреевич даже собрался посетить шефа жандармов, чтобы изъяснить недопустимость подобных игр с Пушкиным, — ведь он, как дитя, всё принимает за чистую монету. Заодно Вяземский хотел напомнить о себе: сколько можно болтаться без чина? Пусть дадут хоть придворный! Для сего князь готовился записаться волонтёром в армию. Оказать храбрость, заслужить поощрение, а там — дорога будет открыта.
Но Бенкендорф не принял посетителя уже во второй раз. Как нет дома, когда экипаж у крыльца? Собирается в театр? Пусть обождёт.
Однако Александр Христофорович в своей жизни наожидался и настоялся в передних. Он терпеть не мог Вяземского. Хотя ни разу слова худого с ним не сказал. Так бывает, глянешь на человека и сразу знаешь: не твой. Поддерживал клевету на Воронцова. Дурно отзывался о высшем политическом надзоре. Мало? Извольте. Ведёт себя, как отпрыск царя Давида. Считает, что по рождению перед ним должны распахиваться все двери. Хочет давать советы, а служить — нет. Ибо вся их служба в советах. Не можешь работать, не лезь с идеями. Годность — основа империи.
— А ты прикинься глухим, — ехидно посоветовала Лизавета Андревна. — Когда я денег спрашиваю, у тебя отлично получается.
Язва! Никогда он денег не прятал. Но вам волю дай — всё на тряпки изведёте!
Прикинуться не удалось. Вяземский натерпелся и весь пылал от негодования.
— Вы обещали похлопотать перед государем об отправлении меня и Пушкина в действующую армию. И что же? Отказано. Мне и Пушкину! Из всех охотников — мне и Пушкину!
Между тем Бенкендорф докладывал императору. И даже присовокупил своё суждение, чего при наличии гневного письма Константина Павловича из Варшавы делать не следовало. Но в силу особых отношений генерал мог себе позволить.
— Ваше величество, сии люди, конечно, известные шалуны. Однако, если их приручить: дать чин, орденок на шею, поощрить издательскую деятельность, — шеф жандармов не сказал: «подкинуть деньжат», их перед походом не было, но и последнее средство не исключалось, — они могут стать полезны…
Император помолчал.
— Вы правы только насчёт Пушкина, — наконец сказал он. — Шкодлив, как младенец. Но благодарен. Остальные же… Опыт показывает их крайнюю ненадёжность. При первом нашем промахе, при первом окрике из Европы, при малейшем недовольстве тамошних газетчиков они развернут парус и искренне, заметьте искренне, начнут поносить то, чему сегодня готовы служить и присягать.
Позже, в миг страшных польских испытаний, Бенкендорф вспомнил слова государя. Малейшее недовольство Европы…
Следственный ли комитет повлиял на императора? Знание ли потаённых, не открытых гласно пружин заговора?
— Как-то передайте через Жуковского, чтобы больше нас не тревожили, — заключил Никс.
Александр Христофорович и передал. Кто же ожидал, что князь так взбеленится?
— Вы видите в нас просителей! — восклицал он.
На лице генерала было написано: «Раз вы просите…»
— Докучных мух, — продолжал Пётр Андреевич. — Между тем мы в своём отечестве и в своём праве. С тех пор как его величество взошёл на престол, мы не подали правительству ни единого повода для недовольства. А вы обращаетесь с нами как с подозрительными личностями.
Мягко сказано.
Бенкендорф встал, прошёл к секретеру на другом конце кабинета. Открыл нижний ящик и аккуратно достал лист серо-синей бумаги, испещрённый тугим убористым почерком. С расстояния Вяземский узнал руку Булгарина и про себя выругался.