Неспроста же он зачастил к Собаньской на поклон. Ждал от неё невесть каких прибытков.
— Видели вы его величество в лагере? — повторила графиня свой вопрос.
Филипп Филиппович огладил лысину.
— Я, как вы знаете, путешествовал на театр военных действий не ради собственного удовольствия, — начал он.
«Кто тебя спрашивает о твоём удовольствии?» — графиня ободряюще улыбнулась гостю.
— Я пытался уговорить графа снять меня с должности керченского градоначальника, ибо тамошние греки буквально пошли на меня войной…
«Дорогой Филипп Филиппович, — сказал ему тогда Воронцов. — Ну что это, право? Градоначальствовали в Кишинёве, не могли поладить с молдавскими боярами. В Керчи — с греческими купцами. Приложите усердие быть менее вспыльчивым. И те, и другие не желают сердить государя. Куда я вас отпущу? Кончится война, проситесь на покой. А сейчас некогда. Того и гляди, Варна на голову упадёт».
Некогда ему!
— Так вы видели государя? — нетерпеливо потребовала графиня. У неё сидело несколько дам, которым вовсе не интересна была история керченского градоначальства и тяжб с греками.
— Видел мельком. Его величество изволил заходить к Воронцову.
Все заохали.
— Так запросто? Какая честь!
Вигеля это задело.
— Я наблюдал день въезда государя и государыни в Одессу. Пышнейший праздник.
Собаньская поджала губы. Её не могли пригласить в силу неприличного для дамы положения. И теперь, хотя императрица живёт в городе во дворце наместника, несостоявшаяся пока госпожа де Витт её ни разу не видела! А графиня Воронцова, так та лицезреет каждый день! Не оскорбительно ли?
— Казалось, по улицам прошлась чума, — сделал страшные глаза Вигель. — Все на набережной. Толпой. Давят друг друга. Кричат. И главное — ни соринки. Я думал, море вычерпали поливать улицы, чтобы прибить пыль. Теперь-то, чай, императрица освоилась. А тогда ей с непривычки могло показаться, что мы неряхи. Чуть только она вышла на балкон, граф махнул перчаткой, и началась такая трескотня из всех пушек, ружей, пистолей. Что у кого было. Вот за это-то веселье его и назначили.
Хозяйка дома довольно кивнула. За что же ещё?
— Как вы нашли его величество? Правду ли говорят, будто он так красив?
И Каролина, и некоторые из дам её обычного окружения догадывались о предпочтениях Вигеля. И полагались на его глаз.
— Правду сказать, не пойму, в чём дело, — признался Филипп Филиппович. — Два года назад, когда я ездил в столицу и видел его величество вскоре после мятежа, он был худой, сутулый и какой-то жидкий. Откуда взялись рост, богатырские плечи, грудь колесом, высокое чело? Его точно держали под спудом. А сейчас он вырвался, — Филипп Филиппович промокнул платком лоб. — Увидеть раз и умереть.
Собравшиеся закивали. Собаньская насмешливо поджала губы. Снова не ей!
— А осада? Говорят, мы не преуспели?
— Варна — важный город, — развёл руками Вигель. — А мы всеми силами попёрли. Да что толку? Великий князь Михаил Павлович пытался брать наскоком. Положил полторы тысячи. Рыдал, как дитя, при виде убитых. Поломали любимые игрушки! Потом принц Вюртембергский не отличился. За ним князь Меншиков. Этому ядро пролетело между ног. Хорошо не оторвало.
Дамы захихикали.
— Теперь вот наш граф. Да сами знаете, каков он. Общественное мнение старой столицы всё за Ермолова. Называют и старика Раевского. Русского хотят. И не по названию. А ведь наш граф таков только по имени. Где родился? Где воспитывался? Душой и телом предан Англии.
Собаньская поморщилась. Гость сел на любимого конька. Но ей-то что с патриотических песен? Она полька. Её любовник с французской фамилией ещё дальше от назначения, чем прежде.
— Каков же прогноз? — нетерпеливо повела головой Каролина.
— А прогноз, моя повелительница, неутешительный, — вдруг став очень серьёзным, сообщил Вигель. — Если граф возьмёт-таки Варну, в чём я, как ваш преданный слуга, сомневаюсь ежесекундно, то государь будет выбирать, кому на следующий год доверить армию. Престарелому Вигенштейну, который давно просится на покой, или молодому, прыткому и к тому же русскому. Думается мне, что на фоне общего ропота…
Собаньская подняла руку. Она сознавала опасность и не хотела, чтобы гость проговаривал её вслух.
На борту 110 пушечного корабля «Париж» капитан Александер благоденствовал в компании адмирала Грейга. Флагман русского флота, названный в честь поверженной столицы Наполеона и в напоминание побед минувшей войны, теперь был принуждён курсировать вдоль берегов Порты, захватывать турецкие транспортники и бомбардировать верфи, уничтожая ещё строящиеся суда. Адмирал изнывал.