Прошлогодний приезд вроде бы обошёлся без колкостей для жены. Но сам Михаил не мог привезти домой утешительных для царского сердца договорённостей. Англия выказывала недовольство. И чем дальше, тем явственнее. На Востоке Россия и без того усилилась. Если ещё и Греция…
— Позволь говорить с тобой начистоту, — заявил сэр Артур, раскуривая сигару и ставя на столик перед камином по рюмке бренди. — А давненько мы так не сиживали?
Воронцов кивнул. Дружеские связи стоят дорого. Но со временем и они провисают, как канаты.
— Мне не понравился мой визит в Россию на похороны вашего императора. Слишком много манёвров. И везде меня заставляли таскаться в мундире. Я от этого отвык.
Граф пожал плечами. Таковы традиции.
— Ваши государи слишком требовательны. Последний был, по крайней мере, хорошо воспитан…
— Артур, ты знаешь, каково мне было с покойным…
Да, ничего хорошего сказать он не мог. Хотя, конечно, великий человек. Победитель Наполеона. Миротворец Европы.
— За что вы его недолюбливаете? — Уэлсли действительно было интересно. — Я не первый раз и не у тебя одного вижу такое выражение лица. Точно зуб болит, а сознаться неловко. Мне показалось, многие искренне оплакивали покойного императора.
— Да. Скорбь была сильной.
— Тогда почему?
Ну, не мог Воронцов объяснить. Надо жить, и долго жить в России, чтобы на своей шкуре прочувствовать. Не оправдал надежды? Чушь. А кто оправдывает?
— Он нас не любил, — просто сказал Михаил. — Хотя за что любить? Дрянной, неверный, необразованный народ. От хорошей жизни портится.
— Но ты же любишь, — допытывался Артур.
— Я принадлежу, — подчеркнул Михаил, ему надоело ходить вокруг да около. — Что тебя смущает, Артур? Чем тебе новый государь плох для Англии? Слово держит. Образован. Закон и служба в абсолюте. Долг — первое понятие. Договорённости с ним будут ненарушимы.
Герцог поморщился. Почему-то именно перечисленные черты характера молодого монарха его пугали. Ведь того же самого царь будет требовать и от союзников?
— Сказал бы, что он слишком немец, — вслух отозвался Веллингтон, — да вот беда, он русский. И, сколько я мог судить по совместным военным действиям, в самом худшем — романтическом — смысле.
Верное определение. Воронцов тоже поморщился, вспомнив слова Николая по поводу крошечного, открытого экспедицией Невельского островка в Северном море. Хлебная крошка на карте, а государь посмотрел и чиркнул прямо по докладу: «Там, где русский флаг поднят однажды, он не может быть спущен». Ну какая тут логика? Одна романтика. Для кадетов и барышень. Но почему-то именно на неё отзывается и трепещет сердце. «Не может». И всё тут.
— Зачем вам Греция? — прямо спросил Уэлсли, наливая по второй рюмке бренди.
— Ни зачем.
— А Константин, царь для Константинополя?
— Его величество не доверяет брату. Тот и в Польше-то не может ужиться.
— Но вы добиваетесь независимости Эллады?
— Вопрос времени. Вся Европа — за.
— На маленькую островную республику мы бы ещё согласились, — вздохнул герцог. — И на султана удобно влиять. Ведь часть его подданных окажется свободной. Но если ваша армия пойдёт на Константинополь, нам придётся вмешаться. — Он опрокинул бренди в рот. — И не на вашей стороне.
Воронцов кивнул. Здесь любили говорить о равновесии, точно сами стояли на серединке качелей, переваливая тяжесть то на одну, то на другую ногу.
Теперь Михаилу Семёновичу недвусмысленно предлагают потянуть с Варной. А он не хочет. И так тяжело даётся. Идёт со скрипом.
А тут ещё притащился Шурка и сообщил очередную потрясающую придворную новость:
— Витгенштейн старенький. Кампания закончится, подаст прошение об отставке. Пойдёшь на командующего. Всей Дунайской армией. Если, конечно, с этим, — Бенкендорф кивнул на отдалённые стены крепости все в дымах турецких пушек, — справишься. Я тебя умоляю, Миша. Не подведи меня.
Хоть падай! Он надрывается, а за его спиной кто-то в игры играет! Так всё прямо в глаза и высказал. В наглые голубые глаза. Сам бы и брал Варну!
— Прошло моё время по крепостям стрелять, — с ноткой печали заявил нахал. — Думаешь, так просто было донос на тебя замотать? Если бы Нессельроде тогда удалось, не император бы в твои колодцы лично голову совал, а разбирали бы тебя на заседании Государственного совета по косточкам, — Бенкендорф помедлил. — И косточек бы не оставили.
Воронцову стало обидно.
— Слушай, я служу честно.
— Я тоже, — отрезал Христофоров сын. — А скольким честным головы на чернильные пики надели?