То-то. Теперь он всегда был прав. Даже спорить не следовало.
Вспомнился разговор в конце прошлого года, когда проездом из Англии Воронцовы задержались в столице. Михаил докладывал императору о результатах. Вечером друзья пошли вместе в ресторацию на Невском. Посидели. Выпили. И Бенкендорф, утешая графа, что не всё с британцами получилось так кругло, как надеялись дома, сказал:
— Знаешь, что самое плохое?
Михаил помотал головой.
— Сейчас мы — правительство. Винить некого.
Смеялся и сплёвывал рыбьи косточки через губу, а у самого глаза были тоскливее и холоднее воды в канале — боялся. И не знал, что делать.
— Если нам удастся протолкнуть тебя командующим, ни одна тварь не посмеет… — бубнил Шурка.
А у Михаила стучало в ушах: «Винить некого». Потешаться не над кем. Дураками называть только себя самих. И за каждый чих нести тяжкое бремя общественного презрения.
— А ты мне про Ермолова талдычишь, — укорил Александр Христофорович. — Он давно тю-тю, в лагерь критиков и желающих умыть руки. Мозолиться будем мы. И отвечать тоже.
— Что во мне Нессельроде? — попытался вызнать Михаил.
— Ничего, — покачал головой друг. — Ты ему без надобности. Просто у него уже есть сторонники. И он будет двигать своих. Пока я Корпус жандармов делал, он сделал партию. Ты не в ней. А Дибич примкнул. Вот он его вперёд и выставит. Не сложно объясняю?
Михаил должен был признать, что Шурка наторел в придворных баталиях, но пока ещё явно не научился брать верх. Возможно, Нессельроде не любит Воронцова только за то, что по юности тот был дружен с Бенкендорфом? Ну да не предавать же старые отношения.
— Я свою партию тоже нашёл, — заявил граф.
Шурка заулыбался. Не было у него из друзей никого дороже Миши. Вот разве что государь. Но то особая статья.
Глава 3. ПОДКОПЫ
Под Варну прибыл контр-адмирал Беленсгаузен вместе с моряками Гвардейского экипажа. Очень вовремя. Потому что именно он нашёл способ подвести два корабля и множество кечей чуть не под самые стены и начать бомбардировку с моря.
Грейг опять оказался не у дел. Гонял по всей акватории в поисках турецких судов, которые можно было бы ещё сжечь или не позволить выйти из бухт. Тем временем Капудан-паша решил, как принято у турок, завести ложные переговоры, чтобы дать своим войскам передышку. На улицах валялось уже двенадцать тысяч трупов, их никто не убирал, живые экономили силы.
Явились парламентёры. Никс впервые видел турецких представителей так близко. Его позабавили горлатные шапки, как у старинных бояр на картинках. Куньи, крытые разноцветной парчой с золотой вывороткой шубы — это в июле-то! К чалмам он уже привык, но паши в торжественных случаях надевали нечто похожее на белые пирамидки со срезанными вершинами. Точно несли на голове творожную горку пасхи.
При этом турки никак не могли примериться к регулярному лагерю. Ткнулись сначала в ретраншемент — не туда. С прежней торжественностью пошли всей ватагой вдоль длинной стены из дёрна, окружавшей Главную квартиру. Не обрели входа и стали, вздыхая, но сохраняя серьёзные непроницаемые лица, спускаться в земляной ров — видимо, считали, что гяуры придумали для них новое унижение.
Не выдержав, государь послал своего генерал-адъютанта Перовского навстречу.
— Ради бога, Василий Алексеевич, приведи ты этих бедолаг. Они же в трёх шанцах заблудились.
Перовский — задира и красавец, одних лет с императором и очень ему преданный, хотя не без выверта, — слишком волен в общении с высочайшими лицами — помчался исполнять. Минут через десять шубы и шапки добрались до центра лагеря и стали озираться, ища самый яркий цветной шатёр. Им и в голову не приходило, что белый царь живёт, как всё, в походной палатке, разве что побольше размером.
Его величество благоволил выйти. Надо же было обозначить своё присутствие. Турки, против ожидания, не попадали ниц. Такое им позволялось делать только в отношении своего монарха. С остальными предписывалось вести себя дерзко. То есть стоять столбом. Кроме того, на Востоке считается неприличным смотреть в глаза — это вызов. Никсу сие не полюбилось, и он, ни слова не сказав, удалился в палатку.
— Что же с ними делать, — спросил Перовский, тряхнув смоляными кудрями в сторону представителей.
— Заявите, что его величество считает ниже своего достоинства толковать с уже побеждённым силой нашего оружия врагом, — шепнул Бенкендорф.