— Турки соглашаются только на почётные условия капитуляции, — докладывал Воронцов. — Мы этого принять не можем. Ваше величество, дело не в моём упрямстве, хотя я, конечно, человек упрямый, но… хорошо ли будет, если они выйдут с оружием, с пушками, без обязательства не сражаться более в текущей войне и сразу присоединятся к тем 25 тысячам, которые и так бельмо в глазу?
Никс из последних сил проявлял терпение.
— Делайте, как выходит, Михаил Семёнович. Моё доверие полностью с вами, — он вздыхал. — Надоели только эти… иностранные… Шныряют везде. Не остановишь.
Что тут сказать? Бабка Екатерина иностранным волонтёрам отказывала. А посредников на переговорах не терпела.
— Я бы тоже не терпел, — морщился Никс. — Но тогда вся Европа была отвлечена на войну Англии в колониях. А сейчас занимаются только нами. Поверьте, ваша светлость, я держу, сколько могу.
Впервые Бенкендорф заметил на лице друга понимание. Император делал всё, от него зависящее. Однако зависело-то не всё!
Например, этот наблюдатель, Джеймс Александер, прямо на «Париже» и обосновался. Имел официальный статус. Род неприкосновенности, пока его, конечно, не уличат в прямом шпионаже. Даже спустился на берег и расхаживал по лагерю с альбомом в руках. Зарисовывал русскую форму! А по мнению Бенкендорфа, делал наброски укреплений. Слава Создателю, они временные и ничего не стоят.
Между тем Джеймсу в русском лагере даже нравилось. Его привычный глаз выхватывал сотни деталей. Солдатские палатки шьют в один слой. Дождь, если начнётся, будет просекать. Офицерские удобны и двухслойны. Дерновая обкладка высотой около фута предотвращает затекание воды внутрь. Ремни и портупеи вешают на дерновую же стенку, огибающую несколько палаток зараз. Если неприятель прорвётся в лагерь, из-за этого укрепления удобно будет стрелять.
Рядовые спят по шесть человек. На соломе, в шинелях. Русские вообще не любят раздеваться на ночь. Что в остальной части империи объясняется холодным климатом — не очень-то приятно менять одежду на сквозняке. А здесь — застарелой привычкой.
Любопытны столовые. Полы на три фута ниже земли. Крыши из веток, крытых дёрном. Хлеб и овощи хранят в холщовых мешках. К деревянному брусу над головой привешивают веники. Моются теперь в море и ругаются на соль. Недостаток пресной воды ощутителен.
Джеймса удивила полевая часовня на насыпном холме. Большой тент на шестах был увенчан тремя крестами. Рядом с ним сколоченная из брёвен звонница. Внутри несколько образов и серебряные лампады. За ними алтарь, перед которым постоянно сменяются молящиеся. То солдаты, то офицеры со снятыми фуражками и на коленях. Непривычное зрелище. Русские религиозны и весьма привержены своей странноватой ветви христианства.
Если турки захотят взять лагерь наскоком, им это вряд ли удастся. Он защищён редутами и укреплениями для пушек и мортир. Внутреннее покрытие опять же из дёрна. Выложено отвесно. Щели амбразур прямые. По гребню бруствера установлены пушки. Частоколы их жердей ниже, чем в Англии.
Как бы невзначай Джеймс вышел к обширному, взрытому копытами коней полю. Оно не простреливалось из крепости. Но было хорошо видно с её стен. Харьковский, Смоленский, Курляндский и Бугский полки мелькали двухцветными флажками на пиках, отсвечивали козырьками касок и мотали белыми помпонами прямо перед носом у неприятеля.
По предложению командира 4-й Уланской дивизии генерал-майора Крейца они затеяли манёвра — не манёвры, учения — не учения. Неизвестно, как туркам, а британскому наблюдателю эти экзерциции показались очень даже любопытны. Уланы в синих мундирах, грубых рейтузах с кожаными вставками по внутренней стороне ноги и в касках без плюмажей выезжали полк за полком. Серые, гнедые, вороные, рыжие лошади — всем полагался свой цвет, чтобы в сумятице боя ориентироваться не только по форме, но и по шкурам животных. Джеймс вмиг оценил это преимущество. Но сами кони мелких местных пород. Значит, на подножном корму. Выносливы, но не сильны в ударе. Впрочем, зачем уланам железный кулак? Они лёгкая конница, их смысл в наскоке.