Стемнело. Неандертальцы, облизываясь и сопя, потянулись в пещеру.
Вовка, который старался поменьше съесть и побольше припрятать для Галки, незаметно извлек из-под камня, на котором сидел, два куска жареного мяса и завернул их в заранее приготовленные широкие и толстые листья. Ловко затолкав добычу в карманы, он сделал вид, что направляется к пещере, но затем стремительно нырнул в сторону.
Сердце колотилось так, будто спешило вдвое перевыполнить суточную норму перегонки крови, но Вовка не обращал на это внимания. Он бежал прочь от пещеры, спотыкаясь и прихрамывая, ибо на одном из поворотов больно ушиб ступню.
Оставив стоянку далеко за собой, он остановился и перевел дыхание. Насколько хватало глаз, виднелись фантастически капризные, каждую секунду меняющиеся силуэты скал, освещенных боязливой луной, которая то и дело пряталась за строгие степенно плывущие облака. Пейзаж несколько разнообразили кустарники, рассеянные там и тут, и низкие деревья с раскоряченными ветвями. Вовка прислушался. Ни звука! Не иначе как природа, уставшая от дневного шума, решила сыграть с ним в молчанку.
Вдруг мальчик вздрогнул: где-то совсем недалеко пыхтело какое-то неведомое существо. Мальчик не успел как следует разобраться в происхождении этих странных звуков, поскольку вслед за тем ощутил удар по ноге. Он поднял камешек, причинивший боль, и дрожащим голосом прошептал:
— Кто это?
Ответа не последовало. — Галка, ты?
Она подошла почти неслышным шагом сзади и положила руку ему на плечо. Да, это была Сверчкова!
— Откуда ты появилась? — воскликнул Тутарев.
Галка как-то странно посмотрела на него и ничего не сказала.
— Ты что, не слышишь? Сверчкова продолжала молчать.
— Да что с тобой?! — удивился Вовка, — Объясни! На Галкиных глазах сверкнули при лунном свете слезы.
Не говоря ни слова, она взяла Вовку за руку и потащила за собой. Они прошли метров пятьдесят вдоль скалы по той самой тропе, которая, как теперь понял мальчик, вела к гроту, где нашел свое последнее пристанище Бжийя.
Поймав на себе вопросительный взгляд Вовки, девочка остановилась, присела на корточки и принялась шарить рукой по земле. Вскоре она отыскала острую гальку, очистила от камешков маленькую площадку и стала писать на песке, пользуясь галькой, как мелом.
«Я не могу говорить», — прочитал Тутарев при ярком лунном свете Вовка взял у Галки гальку и начертал:
«Что случилось?»
«Отнялся язык», — стерев написанное Вовкой, ответила. Сверчкова. «Шутишь?» «Честно!»
Далее объяснения на песке приняли такой характер: «Отчего?»
«Испугалась мамонта». «Это не мамонт». «Не ври».
«Пионерское слово».
«А кто?»
«Медведь»
«Какой медведь?»
«Обыкновенный, пещерный.»
«Да тот в десять раз больше!»
«Показалось с перепугу.»
«А ты не испугался?»
«Я его убил.»
«Ха-ха! И хи-хи!»
После трехминутного перерыва, во время которого ребята сидели повернувшись друг к другу спиной, Галка снова взяла в руку острый камешек, и песочная беседа возобновилась.
«Ты принес поесть?»
«Конечно», — написал Вовка и извлек из кармана два куска жареной медвежатины.
Сверчкова развернула листья и моментально съела один кусок. Вытерев губы рукавом, она аккуратно завернула оставшийся кусок и протянула Вовке.
— Спасибо, я недавно ел, — сказал он, возвращая мясо обратно.
«Это не для тебя», — написала девочка.
— Ты боишься сразу много есть после голодания? — смекнул Вовка.
«Надо оставить Кшуа», — нацарапала на песке Галка.
Вовка посмотрел на Сверчкову взглядом психиатра, у которого больной попросил разрешения съесть хотя бы полкило Эйфелевой башни, и тихо спросил:
— У тебя голова не болит? «Успокойся.»
А что такое «оставить Кшуа?» «Скоро поймешь. Идем за мною!»
— Нет, ты скажи! «Успеешь»
— Ты не притворяешься, что не умеешь говорить? «Нет. Я же дала пионерское слово».
— Покажи язык!
Галка высунула язык. Это был обыкновенный, вполне нормальный полусиреневый-полумалиновый язык. Но Вовке он показался слишком коротким, и он, изловчившись, схватил его своими не совсем чистыми пальцами за кончик и потянул к себе. Язык не поддавался.