Шея быстро затекла, и он опустил голову. С одной стороны вдалеке синели на холме вековые ели, с другой — жались друг к другу деревца, на которых еще трепетали последние грязно-бурые листья. Чахлые желтые остатки трав склонились к земле, покрыли ее, затянули дырявым покрывалом, и в них падали с неба хищные птицы за добычей. Где-то на горизонте над слепившимися в черную точку домами поднимались тонкие струйки дыма.
Осень готовилась уступить свои права зиме, и вся природа засыпала, затихала, замирала, предчувствуя скорые холода.
«До чего же мерзкий старик», — подумалось Кеймрону, и он невольно коснулся правой руки. Проклятой руки. Чешуйки были горячее кожи, и он быстро надел перчатку.
Кеймрон не брался утверждать, что семья считала его монстром — он сам тяготился оставшимися изменениями, и, возможно, родители хотели сделать как лучше, когда предложили ему посетить дом графа Нойтарга.
— Его семья исстари занимается исследованиями, связанными с магией. Если кто и может помочь, то только он, — сказала Кеймрону его хрупкая, миниатюрная мать и обняла.
Тогда Кеймрону было всего двадцать лет, и он не умел скрывать эмоции. Граф, как только его увидел, сразу все понял и совершенно правильно выбрал слова, которые смирили Кеймрона.
— Вы понимаете, ваш случай уникальный. Вас нужно изучать. А это зачастую неприятный, очень неприятный процесс. Но он нужен, вы обязаны пройти через это, если хотите вернуть себе человеческий облик, — уговаривал тихим голосом граф, сидевший в кресле с витыми ногами.
Его руки были сложены на впалой груди, сверкал перстень на пальце, а черные глаза-угли впились в Кеймрона, и он покорился им, подчинился, склонил голову и отдал себя на растерзание.
Три месяца после выпуска из академии, пока оформлялись все бумаги, пока решалось, кто и куда из выпускников отправится работать, он провел в доме сумасшедшего исследователя.
Его изучали, как какое-то насекомое, — и относились подобным образом, словно он не человек, словно он лишен голоса и права быть недовольным.
Но черная рука, которую Кеймрон видел каждый день, сделала из него самое покорное насекомое — мотылька, который доверчиво летел на манящий огонь.
Граф исследовал руку, и для этого он вырывал чешуйки — сразу десятками, забирал их и уходил, а Кеймрон наблюдал, как набухшие капли крови скатывались по руке и падали на пол. Вскоре они заметили, что его раны затягивались и заживали намного быстрее, чем у любого человека. Тогда Нойтарг предложил изучить, каков же предел у этой необычной способности.
Кеймрона без конца ранили, чтобы обескровить, а постепенно наносимые ему увечья становились все глубже, все серьезнее. И выходило, что любое повреждение легко заживало. Ему не были страшны ни раны, ни переломы.
— Единственное, что мы не станем проверять, это сердце, — качая головой, объявил граф. — Слишком высокий риск. И, пожалуй, не будем проверять, вырастут ли у тебя новые конечности, если их отрезать. Ты не мальчишка с улицы все-таки, тебе нельзя умереть здесь.
Кеймрон лежал и не мог пошевелиться; израненное, измученное тело впитало холод каменного пола, стало неподъемным. Но он слышал, он чувствовал, как струилась по венам кровь, ощущал, как затягивались раны — этот процесс сопровождал неприятный зуд.
— Ты не человек, Кеймрон. Не человек, — говорил ему граф как будто с сожалением, вздыхал и качал головой. — В тебе так мало человеческого, ты не такой, как все, Кеймрон. Ты все же монстр. Или, если хочешь, полудракон.
Кеймрон не хотел быть ни монстром, ни полудраконом — он хотел вновь стать человеком. Быть им. Жить им. И умереть — тоже им.
Закончив исследовать его способности к восстановлению, граф выдвинул идею, что процесс обращения застрял в такой стадии из-за магии в Кеймроне, которой много для того, чтобы оставаться человеком, и мало, чтобы стать драконом. С этого дня Кеймрона истязали иначе — он до упада расходовал магию. Граф с восторгом наблюдал за этим и выяснял, на что он способен как маг.
— Невероятно, но сила тебе дана, как у мага двухсотлетней давности! Они были на такое способны. Представь, представь, на что была способна магия пятьсот лет назад! О! Магов почитали больше, чем императоров! — восторгался граф.