А тем временем в Асадабаде наступала весна. Днём уже жарило так, что броня БМП раскалялась, как печка. Пыль висела над базой постоянно. Ветер тянул её с гор, и к вечеру зубы хрустели от песка. Мы всё так же ходили на выходы. Караваны. Засады. Проверка троп. Работа вокруг границы не прекращалась ни на день. Только теперь всё делалось осторожнее. Намного осторожнее.
Слишком большой шум подняла Карера. Теперь наверху боялись. Это чувствовалось даже нам, простым бойцам. Стало больше радиосеансов. Больше согласований. Больше фраз вроде:
«Границу не пересекать».
«Провокаций не допускать».
«В случае контакта отходить».
Только горы на все эти приказы плевать хотели. И духи тоже. Они всё так же стреляли, минировали тропы, таскали оружие через перевалы и уходили обратно за кордон, прекрасно понимая, что нам теперь связали руки.
Однажды после выхода Морозов сидел над картой вместе с начальником разведки отряда почти до ночи. Я случайно услышал кусок разговора через открытую дверь штаба.
— Они опять через тот распадок пошли, — тихо говорил Морозов.
— Знаю.
— Мы можем их взять.
— Знаю.
— Тогда почему нельзя?
Долгая пауза.
— Потому что в Москве уже обосрались от прошлого раза, старлей.
Тишина. Потом начальник разведки устало добавил:
— А разгребать будут не в Москве. Разгребать будем мы.
Я тогда тихо ушёл обратно в расположение, стараясь не шуметь. И почему-то именно в тот момент окончательно понял одну простую вещь. На войне недостаточно победить в бою. Нужно ещё, чтобы тебе разрешили считать это победой.
Глава 2
К этой операции готовились почти две недели. Для нашего отряда это было необычно долго. Обычно всё происходило проще: получили данные, поднялись, ушли в горы. А тут чувствовалось, что задачу наверху считают важной. Слишком уж много вокруг неё было суеты.
Разведка сообщала, что в одном из кишлаков провинции Кабул должна пройти крупная джирга. Не обычная сходка местных полевых командиров, а серьёзное совещание. По данным агентуры, туда должны были приехать не только афганские духи, но и какие-то иностранные советники. Кто именно — никто нам не объяснял.
Для операции подняли почти весь отряд. Одни группы должны были перекрывать тропы и перевалы, другие — блокировать возможные пути отхода. Нашей же группе поставили необычную задачу — работать по захвату пленных.
Это сразу изменило подготовку. Обычно на выход брали всё, что может стрелять быстро и громко. А тут наоборот — начали выдавать приборы для бесшумной стрельбы. Из оружейки притащили ПБСы к автоматам, патроны с уменьшенной скоростью, пистолеты ПБ. Штатные ножи разведчика нам заменили на стреляющие НРС-2, которые позволяли произвести один бесшумный выстрел специальным патроном.
Эти ПБ выдали командирам отделений, Морозов раздобыл себе АПБ. Бесшумный пистолет, созданный на базе Стечкина, весил без малого два килограмма, да и наши ПБ, доработка привычного всем Макарова, добавляли к прочей экипировке целый килограмм веса, не считая запасных патронов. ПБ кстати выглядел непривычно. Тяжёлый, угловатый, с длинной насадкой глушителя. Стрелять из такого мне раньше мне приходилось только в учебке.
К пистолетам выдали стандартные кобуры, которые теперь приходилось таскать на поясе.
— Смотри не потеряй игрушку, — буркнул прапорщик из оружейки, когда я расписывался в ведомости. — За неё потом душу вытрясут.
— Не потеряю.
С пулемётом на этот выход тоже получилось непривычно. ПКМ я передал Шаповалову. Морозов сделал его моим штатным вторым номером. Парень был толковый, уже проверенный в бою, спокойный, без лишней суеты.
Теперь пулемёт нёс он. А я впервые за долгое время шёл на задание с обычным автоматом и ПБ. Сначала даже как-то не по себе было. За последние месяцы я к ПКМу прирос почти намертво. Без привычной тяжести на плече чего-то будто не хватало. Да и запас патронов к автомату не радовал, в одной ленте на двести, которую я обычно заряжал в свой пулемет перед выходом, патронов было больше, чем в шести магазинах к автомату.
Шаповалов это заметил и даже по-своему, постарался меня успокоить.
— Товарищ старший сержант, не переживайте. Не про…бу я ваш пулемёт.
— Если про…ёшь, я тебя сам на ленты пулеметные распушу.
— Понял.
Молодые рядом тихо заржали, а мне вот было не до смеха. Я поймал себя на мысли, что на свой пулемет в чужих руках смотрю с ревностью, как на свою девушку, которую обнимает другой.