— О чем ты?
Она велела ему следовать за ней по дорожке, изрытой колеями и усыпанной строительным мусором. Эдди заметил две группки юссисси — одну метрах в десяти от входа в главное помещение, а другую у бытовки начальника стройки. Они молча смотрели на него. Он прошел за Серримиссани в домик юссисси. Она вытащила откуда-то портативный коммуникатор исенджи, настроила его несколькими ударами когтей и сунула Эдди под нос.
— Если пользуешься с кем-то одним узлом связи, наивно полагать, что он не услышит твоих слов.
Эдди не пришлось долго проматывать заголовки Би-би-си. Он наткнулся на «применить военную силу для предотвращения несанкционированного приземления» и остановился. Желудок провалился куда-то вниз.
— Люди часто грозят тем, чего делать не собираются, — сказал Эдди.
— Интересно. А вот мы — нет.
Утро выдалось не из легких. Эдди почти забыл о пробирке для сбора мочи, которая болталась у него в сумке и которую нужно было наполнить, но вовсе не тем, что можно выдавить из его мочевого пузыря. Пробирку он раздобыл в корабельном лазарете не без поддержки лейтенанта Йуна, которой заручился на основании того, что у него случайно завалялась баночка дрожжей для очень крепких алкогольных напитков.
Он сидел на бездействующем боте и наблюдал за работами. Здесь прибавилось жилых кубов, и изнутри каркас вполне симпатично прикрывали плети лозы. Перед Эдди в совершенно неуместном здесь декоративном фонтанчике журчала вода. Подобный интерьер навевал мысли об изысканном и оформленном в минималистском стиле недостроенном торговом центре, вот только до дома слишком, слишком далеко.
В его удостоверении сотрудника Би-би-си тут никакого толку. Кстати, срок его действия истек 31 декабря 2324 года. Смешно.
Есть страны, где это удостоверение — знак неприкосновенности. В других оно не вызывает особого восторга, но там все равно не мешают журналисту делать свое дело, может, только проводят через цензуру готовые к передаче файлы. Лишь в немногих оно не значит ровным счетом ничего, и там тебя застрелят в любом случае — с Би-би-си ты или нет, — но исключительно по глупости, потому что не понимают: убить полезного в принципе журналиста — себе же хуже. Если журналиста убивают, это или из-за его страшной невезучести, или из-за политического простодушия нападающего.
Ни для вес'хар, ни для исенджи, ни для юссисси нет в нем больше никакой пользы: они узнали от него все, что им нужно. Теперь Эдди для них — всего лишь еще один представитель чужой расы, к которой никто из них не питает ни малейшего доверия.
Эдди знал наверняка только одно: даже если ему удастся раздобыть образец тканей исенджи, он ни за что не бросится обратно на «Актеон» — это слишком большая и хорошо освещенная мишень для недовольных аборигенов.
Арас был счастлив. Когда он бывал счастлив, то тихонько урчал, как будто кто-то перелистывал страницы книги на большой скорости. Этот же урчащий звук он издавал, когда наслаждался аурсаном.
Шан осторожно запустила пальцы в его волосы и принялась заплетать их в косу. Его настроение улучшилось, и она чувствовала облегчение. Как немного нужно, чтобы сделать его счастливым!
А волосы у Араса оказались при ближайшем рассмотрении совсем не такими, как у людей, и напоминали скорее перья — длинные нити с тончайшими отросточками по всей длине. Шан перебирала их и восхищалась бронзовыми переливами.
Он перестал урчать.
— Два месяца — это слишком мало для них, — тихо проговорил он.
— Думаю, это время на сборы не им, а матриархам. — Она повернулась в поисках пеньковой тесемки, которой Арас перевязывал косу, и наступила ботинком на что-то. Наклонилась посмотреть. — Вот черт, откуда тут синее стекло?!
— Наверное, это попало сюда с колокольни.
Осколки напоминали по своей красоте неграненые сапфиры. Шан подняла один и поранилась острым краем. На ладони выступила капелька крови, но порез тут же затянулся. По рукам пробегали синие огоньки, которые будто стремились повторить сапфировый цвет стекла, и тут же угасали.
— Тебе было трудно вот так разбить эти колокола? — спросила она Араса.
— Мне просьба Джоша показалась странной. Не понимаю, зачем нужно было уничтожать их с такой жестокостью. Может, Джош хотел удостовериться, что колокола больше никогда не зазвонят, но наниты превосходно справились бы… Он сказал, что им нужно сжечь мост.
— Если Джош питает такое пристрастие к драматическим жестам, почему не сделал этого сам?
— Я не спрашивал.
— Все они психи, каких свет не видывал, — подытожила Шан и перевязала косу.