Выбрать главу
12.5.1998

«Мама! Дворянка Раевская…»

Мама! Дворянка Раевская. (Польша, двенадцатый век.) Древнему роду отместкою — Холмик без знаков и вех.
Рядом сосна разветвленная. Легче могилу найти. Крона густая, зеленая — Метой поможет в пути.
С Ирой и сыном Володею В город поедем опять. Родина, родина, родина! — Будут колеса стучать.
Крест православный березовый Нежно поглажу рукой. Розовый, розовый, розовый Будет закат за рекой.
12.5.1998

«Дальние предки — католики…»

Дальние предки — католики. Это теперь все равно. Столики, столики, столики, Белое злое вино.
Что же, помянем родителей, Раз уж обычай такой. Крепко их в жизни обидели. Только в могилах — покой.
Били, стреляли, кулачили — Город, деревня, село… Было судьбою назначено Долгое, долгое зло.
Долгие тюрьмы с погостами. В памяти это свежо. Пусть же хотя бы у Господа Будет вам всем хорошо.
12.5.1998

Воспоминание о воронежских садах

Клубится в близком редколесье Подземный атомный завод. Сады и кладбища за весью — Спасение от тех невзгод.
В садах писалось мне прекрасно, Но продан сад и сломан дом. И над заводом жить опасно, Но мы не ведали о том.
Он под землей гудит ракетой, Вулканом пышет из леска, Но яблоня в цветы одета И сердцу моему близка.
И быль-Чернобыль мне не страшен — Над ним я вырастил свой сад Среди полей, лесов и пашен, Среди кладбищенских оград.
Я перенес из леса ясень, Березу, елки, бересклет. В их окружении прекрасном Стихи писал я много лет.
И мне плевать на излученье, Пока в глазах моих живет Весенней яблони свеченье И елки радостный полет.
Что мир спасется красотою, Наивно знал я в те года. Но вот стою над пустотою… Как ошибался я тогда!
12.5.1998

Александр Солженицын

Два письма А. Жигулину

20.4.65.

Рязань

Дорогой Анатолий Владимирович!

Хорошее у Вас письмо, нравится мне в нем многое.

Рассматриваемые под таким углом курсы помогут Вам насытиться литературной жизнью. Но вот кончите их и — хватит. Имея специальность, да еще лесотехническую, да еще любя ее, — слушайте, возвращайтесь на эту работу! Чтобы стихи у Вас совсем не ассоциировались с «заработком». И тогда (только тогда!) Вы напишете свои лучшие, настоящие и, надеюсь, вечные вещи. Необходимость же ладить с редактором помешает Вам писать стихи высокого качества — на пять и выше. А стихов в двадцатом веке так много, так много, что никаких, кроме отличных и лучше отличных, уже не нужно. Уже «просто хорошие» стихотворения не оправдывают себя, отнимают время и голову забивают. Поставьте задачу: писать или отлично, или никак! «Хорошо» — не надо…

Я не смею никогда судить о теории поэзии (тем более что, по-моему, поэты и сами еще ни разу не договорились о том, что такое поэзия), но, мне кажется, Шаламов, говоря Вам о стихе-символе, за которым главное должно стоять неназванным, только предчувствуемым, — распространяет на всю поэзию метод только одного ее направления, хотя и очень ценного, очень нежного, очень плодотворного. У нас это направление началось с Блока (не ручаюсь за точность), включает Ахматову, Пастернака (перечислять тоже не берусь) и, очевидно, самого Шаламова. Со всех сторон мне толкуют, что вот это и есть единственная и истинная поэзия — когда слова даже не имеют прямого смысла, когда переходы неуловимы, алогичны, но вдруг на что-то тебе намекают, что-то навевают. Я согласен — поэзия эта великая, тонкая, изящная, настоящая, я их всех очень люблю. И все-таки никогда не соглашусь, что другой поэзии быть не может. По-моему, большинство стихов Пушкина и Лермонтова совершенно не отвечают этим критериям — но ниже ли они? Едва ли. Не уступлю их. (И, что меня очень удивило, Ахматова довольно высоко ставит Некрасова — а уж, кажется, противоположной поэзии и найти нельзя.)