Перемещаю взгляд на нее, наблюдаю, как она мечется по салону, стирает лживые слезы и хватает сумку.
— Не ходи за мной, чудовище, — бросает, вылетая на улицу.
А я, блядь, как раз собирался!
К херам! Давно пора. Дрочить дешевле.
Еще раз яростно протерев шары, озираюсь назад. Из-за этой тупой девки под коксом все не по плану. То, что она под кайфом, не сомневаюсь. Чувства самосохранения — ноль.
Узнаю у Вадика, где именно сегодня зарабатывает Рубен со своими курицами, не спеша отправляюсь туда. Вспомнив, что в Махачкале скоро полночь, а я так и не перезвонил отцу, набираю номер и, съехав с кресла пониже, стучу пальцами по кожаному подлокотнику.
— Мой старший сын забыл о своей семье, — слышу в трубке недовольный тихий голос.
— Не забыл, отец. Был сложный перелет из Бейрута. Отвоевывал партнерский джет.
— Отвоевал?
— Конечно.
— Ну-ну. А что с банковским счетом, о котором я тебя просил?
— В процессе.
— Мне начинает казаться, что дела семьи тебя не очень интересуют.
Вздыхаю, пытаясь прогнать через легкие всю агрессию и выровнять голос до начала своего ответа:
— Тебе кажется, отец. Ты просто не знаешь эмиратцев. Каждый раз, когда ведешь с ними дела, стоит быть готовым к тому, что вопросы здесь решаются небыстро, даже если ты резидент. «Расслабься, друг», — говорят они, и приходится подстраиваться под размеренность здешней жизни.
— Ясно. Как братья?
— Расул помогает мне очень, спасибо.
— А Эльдар?
— Эльдар…
— Снова пьет?
— Мы несколько дней не виделись, — отвечаю уклончиво.
— Спаси его Аллах.
Вряд ли Аллаху под силу спасти этого ублюдка.
Морщусь, но отвечаю:
— Прослежу за ним. Доброй ночи, отец.
— Доброй ночи, сын.
Выбравшись на улицу перед очередным заведением, прикуриваю сигарету и в три затяжки превращаю ее в окурок. Вообще, к курению я отношусь с опаской. Спортивное прошлое не отпускает. Но иногда никотин действует чем-то вроде успокоительного.
Сутенер, как обычно, пасется при входе в зал, в котором явно русская вечеринка. Русофилия нынче здесь в почете.
— Привет, Рубен, — произношу, сгребая его в охапку за воротник пестрой рубахи и ударяя о стену.
— Амир, — испуганно блеет еврей.
— Объясни мне, пожалуйста, это что за адресная рассылка?
В его глазах полнейшее непонимание.
— Почему твоя шлюха пришла ко мне?
— Какая? — страха во взгляде становится еще больше, а я реагирую на это естественным выбросом адреналина.
— Курица, которая, как ты говорил, понесет тебе золотые яйца. Мне по хуй на моральный аспект, но при чем здесь я?
— Златик? — морщится он. — Дура, блядь.
Злится. Это у него выходит довольно комично.
— На хрена ты ее ко мне отправил? Тебе Вадика мало?
— Я никого не отправлял, Амир. Клянусь всем святым, что у меня есть.
— Не смеши, блядь.
— Я клянусь, — морщится он, и я убираю руки.
Поправляю рубаху, Рубен хватает телефон из нагрудного кармана и куда-то звонит.
— Где она сейчас?
— Ты подсадил ее на дурь? — интересуюсь, пряча руки в карманы брюк.
Молча наблюдаю за багровеющим лицом.
— Не, она чистая девка, Амир, — снова кому-то набирает, нервничает. — Деревенская только, но мечтает стать блогером. Они в Москве все на этом двинутые. Подружка у нее такая же, но приземленнее оказалась. Быстро поняла, что к чему, и работает не покладая рук.
Поморщившись, сжимаю ключи от «Роллс-ройса».
— Я найду ее и за то, что она тебя побеспокоила, Амир, продам в Бахрейн. В притон победнее, чтобы ее там пьяные нарки драли и окурки о сиськи тушили. Клянусь. Продам эту сучку в Бахрейн...
— Избавь меня от подробностей.
Озираясь, потираю заросшее щетиной лицо. За что мне это все?
— Надо только ее найти. Ты не видел, куда она пошла?
— Кто из нас сутенер, Рубенчик? — плюю ему под ноги и прощаюсь. — Давай.
Широкими шагами иду к машине. Сразу врубаю кондер и быстро добираюсь до отельной парковки.
Погипнотизировав бетонную стену, выхожу из машины. Горячий воздух обдает лицо. Одним движением вскрываю багажник.
Расставив широко ноги, скрещиваю руки на груди и разглядываю... трусы с кошками, прикрывающие худую задницу. Где только их берет, блядь?
Девка приоткрывает веки и слабо стонет. Мокрая, как кошка после дождя. Слава богу, не сварилась заживо у меня в тачке.
В отличие от сутенера, в ее глазах страха ни капли. Дура дурой! Еще и бессмертная. Моя природная брезгливость, кажется, куда-то девается, потому что я снова смотрю на ее сморщенные, несуразные коленки. Может, она и девственница, но по борделям уже потаскалась. И на кой хрен мне такая?