В конце концов Андрей с гитарой устроился на стуле у стены, а Зина, к его недовольству, уселась не к нему, а на кушетку рядом с Гильермо, которому и отодвинуться было некуда. В попытке слегка потесниться тот придавил мягкую игрушку, большого непонятного зверя с очень трагическим лицом и лопоухими ушами.
— Это лемур? — Гильермо взял зверя на руки, словно отгораживаясь им от девушки, ища внешнего повода для разговора.
— Как? Кто? Ой, это! — Зина прыснула, как школьница. — Это зверь Чебурашка! Вы что, правда не знаете Чебурашку? У вас в Италии его нету?
— Про него и книжка есть, — объяснила Тома, пока Гильермо дивился грустному взгляду нелепого создания. — Зин, я говорю, что это книжный герой, непонятный зверек, про него есть сказка. И пластинка… И мультфильм…
— Я принесу! — Зина вскочила и через минуту вернулась с блестящей детской книгой. — Видите? Вот он нарисован, а это его друг, крокодил Гена. Самый лучший в мире крокодил! Берите на память! Подарок! Гифт! Кадо!
— Не глупи, зачем итальянцам этот хлам, — Андрей, как всегда, старался одернуть свою подругу, ревнуя ее бешеную активность.
— Я немного читаю по-русски, — осторожно признался Марко, с удовольствием листая страницы. Племянники будут довольны!
— Почему он такой грустный? — невпопад спросил Гильермо, обращаясь к Роме как к переводчику. Белый лик Чебурашки в обрамлении обвисших ушей вызывал у него ассоциации с другой игрушкой — с его первым мишкой по имени Рикики, судя по бирке, уроженцем Лионской фабрики игрушек; к Гильермовым шести годам бедняга потерял один стеклянный глаз и получил вместо него блестящую черную пуговицу. Разноглазый мишка вместе с пуговицей приобрел и несказанно грустное, не сказать — трагичное выражение морды, так что Гильермо больше даже не мог с ним толком играть: только жалел, и из жалости укладывал его с собой в кровать, заботливо укрывая одеялом, и почти злился на Рикики за то, что при взгляде на него на глаза наворачивались слезы. Между совсем французским медвежонком и совсем русским зверем Чебурашкой было что-то неуловимо общее — это почти обреченное выражение пластиковых глаз, осознание собственной нелепости, заставлявшее любого совестливого человека мучиться перед игрушкой комплексом вины. Куда же девался в конце концов этот Рикики? Поди вспомни теперь, черное пятно среди многих черных пятен. Коротка человеческая память. В Италию он, конечно же, не поехал, какое там. Еще в Вивьере отец то и дело грозился «вышвырнуть эту рухлядь на помойку», считая, что мишка — недостаточно мужественная игрушка для мальчика старше шести лет… Так исполнил он свою угрозу или нет? Гильермо не мог вспомнить.
— Грустный? — отозвалась Зина сразу же, едва Роман перевел случайный вопрос. — Это потому что у него история! У него своя история, можно сказать, детективная! Отец пару лет назад, когда работал в речфлоте на теплоходике, его поймал в реке… Ты успеваешь переводить, Ромыч? Видно, какой-то ребенок уронил его в реку, он и поплыл. Папа поймал его сачком и повесил на мачту сушиться, а потом мне отвез. Он такой грустный всегда был — наверно, по прежней хозяйке скучал. На самом-то деле Чебурашка не грустный! Он веселый, потому что сначала был один, а потом наконец завел себе друзей! Про него и песенка есть. Хотите, Гильермо, напою?
— Раньше я был странной, непонятной игрушкой, которую никто не хотел покупать в магазине, — споро переводил Роман, пока Зина грустным голоском выводила мелодию, плохонько выводила, но общий рисунок был прост и понятен. — А теперь я знаменитый Чебурашка, меня узнает и приветствует каждая собака на улице и подает мне лапу!
— Возьмите его себе. Тоже подарок, — расщедрилась Зина, едва закончив петь. — Вам, Марко, книжку, а вам, месье, — самого Чебурашку — на память обо мне! Возьмите, пожалуйста? Я понимаю, конечно, что он не совсем новый… Но, может быть, у вас есть дети — нет детей? — или племянники, будет им подарок из Москвы! Где у вас в Европах такого купишь?
— А давайте петь, — загорелся Андрей, подкручивая колки гитары. — Давайте устроим вечер русской песни? Только не про Чебурашку, — добавил он, кидая на Зину ревнивый взгляд. — Залудим что-нибудь стоящее для наших гостей. Высоцкого. Окуджаву. А я и «Битлов» кое-каких играю! Марко, ты играешь «Битлз»? Ромыч, пиво передай!
Гильермо не хотел петь — он хотел слушать. Рома шепотом переводил ему на ухо русские слова — но это, пожалуй, было даже лишнее. Он сидел в состоянии, странно похожем на блаженство, рассеянно положив смуглую тонкую руку на голову Чебурашки — нелепейшее зрелище на свете, но круглая плюшевая голова под ладонью была такой… уместной. Такой естественной, как будто завершался некий цикл, что-то важное заканчивалось каденцией, спираль делала виток. Гильермо слушал слова чужого языка, охваченный французским чувством без названия, наверное, все же определяемым как нежность. Небо за окном становилось жемчужным, окна соседнего дома полыхали отраженным закатом, все это было совершенно чужое, но в самом воздухе, прохладном и сладком, лившемся из окна запахами города, отдающего тепло, было что-то невообразимо прованское. На светлых джинсах у него виднелись зеленые следы — где же это мы сидели сегодня на траве?… Марко сморгнул, отводя глаза — не нужно на него смотреть. Только сейчас он понял, что сидит почти что у его ног — на подушке, брошенной на пол; но менять положение было уже поздно, да и не за чем.