— То есть, «боги» людей — это «демоны» боблинов, и наоборот? — спросил я.
— Это очень условное обобщение. Ведь в эпоху войн и люди сражались против людей, и боблины — против боблинов. Кроме того, на обломках древних стран возникли смешанные человеческо-боблинские государства, где мифы и легенды, пройдя через века и через уста сотен рассказчиков, стали настолько запутанными и противоречивыми, что совершенно утратили связь с прошлыми, реальными событиями. Короче, вместо историй о прошлом возникли мифы и легенды, которые затем начали трансформироваться в религии. Вот именно в это время и были написана таркасская книга мифов. Реальные события прошлых веков в ней уже представлены в виде волшебных историй, со свойственными им преувеличениями, иносказаниями, условностями. Собственно, современная наука и считает эти истории мифами. Пожалуй, я — один из немногих, кто пытался исследовать мифы с точки зрения реконструкции реальных событий. К сожалению, мои теории официальная наука называет полнейшим бредом и мистификацией. Мне не позволили работать в Историческом научно-исследовательском институте, поэтому я вынужден был устроиться в школу обычным учителем.
Я вспомнил рассказ Отшельника и спросил:
— А вам никогда не казалось, что «бредом» ваши исследования называют именно те ученые, которые сами верят в реальность магов и магии? Не участвуют ли они в общем заговоре, который утаивает от жителей Изначального мира их истинную историю?
— Я об этом как-то раньше не думал, — немного растерялся Мыстр. — Хотя… подожди. Вполне возможно, что ты прав. Историческим исследованиям в первую очередь противятся и мешают самые высокопоставленные ученые — профессора и академики — которые сотрудничают с государственной властью, получают от нее немалые деньги и привилегии.
Алевтина задумчиво произнесла:
— Все мы живем в мире лжи и молчания. Нам не позволяют знать свою историю, нам не дают задумываться о настоящем. Все это делается для того, чтобы мы не старались сделать будущее таким, как хочется нам, а не таким, как выгодно нашим правителям.
— Увы, все это так, — покачал головой Мыстр. — Наши современники — и боблины, и люди — не имеют представления о том мире, в котором живут. Они знают только то, чему их учили в школе. История переписана в интересах правящей верхушки и на девять десятых сфальсифицирована. Современная наука превратилась в неподъемную и неподвижную глыбу, как будто ее усложнили нарочно, чтобы сделать недоступной для понимания и осмысления.
— Но почему люди и боблины не знают о магии, если среди них всегда жили маги? — спросил я.
— Мне кажется, что ответ на этот вопрос ты знаешь лучше, чем я. Насколько я понял, маги перестали вмешиваться в дела простых смертных. Хорошо это или плохо — не мне судить. Из мифологизированной истории нашего мира я знаю, что маги были хорошими и плохими. Возможно, недостаток доброй магии — это неизбежная плата за избавления от злой магии.
Я решил задать не дававший мне покоя вопрос:
— Тогда почему боблины так реагируют на фразу: «Я иду во гневе своем»?
Мыстр слегка вздрогнул, но ответил:
— Есть слова, которые связаны с какими-то очень яркими образами. Можно не верить в силу магии, но сказки, которые всем нам рассказывают в детстве, навсегда запечатлеваются в нашем сознании. Кое-кто из непризнанных ученых утверждает даже, что некоторая часть информации передается на генном уровне. К примеру, подавляющее большинство людей испытывает страх, даже когда видит змею по телевизору. Причем раньше они никогда не сталкивались со змеями в природе и, тем более, никогда не подвергались их нападению. Так почему же при виде змеи на экране у людей учащается пульс и замирает дыхание? Вот примерно то же самое происходит с боблинами, когда они слышать слова: «Я иду…» Ну, в общем, те, которые ты так часто произносишь. Рассказы о магах давно превратились в детские сказки или в религиозные культы. Но их влияние на людей и боблинов не ослабело. Подсознательные воспоминания не смогла вытравить даже современная материалистическая наука, отвергающая все сверхъестественное, а, точнее, все, что не укладывается в ее узкие рамки.
— Значит, с этими словами связаны какие-то ужасные образы?
Боблин замялся:
— Вообще-то это не столько образы, сколько отражение наших потаенных страхов. Я уже говорил, что когда маги сошли с исторической сцены, их место заняли религиозные деятели: всякого рода пророки и проповедники. Древние знания стали основой для новых теологических построений. Возникли религии боблинов и религии людей. Они все больше и больше отличались друг от друга, так как постоянно переделывались и подстраивались под нужды правящих классов. Но в них сохранились и некоторые общие моменты. Так, например, почти в каждом религиозном учении говорится о конечности нашего мира. Утверждается, что мир будет разрушен, когда в нем не останется ни одного праведника. И тогда придет Судья…
— Судья? — я вспомнил, что именно так представила меня Цедария своим родителям.
— Да, Судья. На одном из ныне мертвых древнечеловеческих языков это имя звучит как…
— Калки?
— Совершенно верно. Но имя Калки ныне мало кому знакомо, тогда как о грядущем приходе Судьи слышали все, даже те, кто не верит ни в мифы, ни в нынешних богов. Судья придет… придет во гневе своем, чтобы наказать тех, кто погряз в грехах.
— Подождите-ка, — прервал я боблина. — Если в мире не останется НИ ОДНОГО праведника, то, значит, Судья накажет ВСЕХ?
— Вот тут начинается расхождение между религиями людей и боблинов. Боблинская религия настаивает именно на полном уничтожении всего мира. Люди создали более щадящую версию конца света. Согласно ей, Судья явится, чтобы наказать многих грешников и наградить избранных праведников. Его приход не означает абсолютного конца. Судья очистит мир, чтобы оставшиеся в нем праведники насладились всеми возможными благами и удовольствиями. Причем, разумеется, религиозные деятели утверждают, что спасутся лишь те, кто исповедует их единственно верное учение.
Алевтина сказала:
— Люди не так страшатся явления Судьи, потому что в их священном писании сказано: «Тот, кто знает за собой грехи, испытывает ужас, понимая, что пришел их палач. Тот, кто ведет жизнь праведную, радуется, видя, что явился заступник и защитник». А кто же считает себя грешником? Даже воры и убийцы, согласно доктрине человеческой религии, могут получить прощение грехов, если будут жертвовать деньги и ценности на церкви и храмы. Достаточно включить телевизор в какой-нибудь религиозный праздник, и в первых рядах молящихся обязательно увидишь главарей преступных группировок и членов Колосского правительства. Если самые главные преступники не считают себя грешниками, то что тогда говорить о более мелких правонарушителях?
Мыстр усмехнулся:
— Да, человеческая религия более терпима и не так бескомпромиссна. Кроме того, люди в большинстве своем далеко не так религиозны, как боблины. А в Колоссии, к тому же, семьдесят лет господства Уравнительной церкви, вообще, извратили понятия «греха» и «праведности».
— А во что верят оборотни? — спросил я.
Этот простой вопрос заставил родителей Цедарии заметно побледнеть. Справившись с волнением, Мыстр произнес:
— Не надо лишний раз упоминать об оборотнях.
— Но почему? Насколько я знаю, в современном мире оборотни имеют равные права с людьми и боблинами.
— Да, это так. История людей и боблинов тесно переплетена с историей оборотней. И в мифах они упоминаются довольно часто. Но тем не менее мы не любим о них говорить. Это не страх, это… как бы это назвать…
— Гадливость, — подсказала Алевтина. — Я бы назвала это гадливостью.
— Совершенно точное определение! — радостно согласился Мыстр. — Мы очень мало знаем об оборотнях. Долгое время люди и боблины уничтожали оборотней без жалости и сомнений. Оборотней боялись и ненавидели. А с точки зрения существ, называющих себя «разумными», это вполне достаточные основания для преследований и убийств.
Я подумал, что примерно так же истребители магов относятся ко мне. И оборотни помогают моим врагам, хотя, казалось бы, у нас имеется столько причин для сотрудничества. Но тут я вспомнил белесые трупы оборотней, когда они принимали свой естественный облик, и невольно передернул плечами, избавляясь от холодных мурашек, пробежавших по позвоночнику. Алевтина очень верно назвала это чувство «гадливостью». Я скорее поцеловал бы лягушку из болота, чем вступил бы с оборотнем в разговор. Но имел ли я право на подобное отношение к таким же, как и я, разумным существам? Конечно, они выглядели крайне неприятно и обладали недоступными мне способностями, но и сам я с точки зрения обычных людей и боблинов, скорее всего, казался чудовищем (не зря же это слово происходит от слова «чудо»). Я решил, что мне надо избавиться от многих предубеждений и заблуждений, которые могли помешать мне познать объективную истину.