Осенью же 1946 года, когда шло заседание худсовета, наиболее эмоционально почувствовал и передал настроение присутствующих Алексей Денисович Дикий. Он сказал: «Гроза!» Действительно, так можно было назвать события дня. Гроза над кинематографом. Дикий пытался объяснить ее отсутствием принципиального критерия при оценке картин, говорил о том, что в худсовете существует круговая порука…
Из режиссеров, чьи картины были подвергнуты критике, выступал только Пудовкин, и, надо сказать, его выступление было проникнуто истинным желанием разобраться в том, что с ним произошло. «Я совершил огромный творческий грех – взялся за картину, которая не выросла из моего сердца». Он несколько раз повторял эту мысль. Ниже, в своих заметках о встрече с Пудовкиным, я расскажу, как я представляю себе его переживания в связи с этой картиной.
В выступлениях других режиссеров – и Герасимова, и Пырьева – именно тогда впервые прозвучали слова о государственности кинематографа, о том, как велика ответственность каждого художника. Несколько раз повторялись слова Сталина о недобросовестном подходе многих мастеров к работе. Приводились его слова о творчестве Гете, который над «Фаустом» работал тридцать лет. Каждый вносил свою лепту, пытаясь понять, как выйти из создавшегося положения, когда пять фильмов, отлично принятых худсоветом, оказались раскритикованы. Не обошлось и без личных упреков – поисков тех, кто больше всего хвалил эти картины… Кинематографисты зачитывали и напоминали друг другу оценки фильмов. Многие каялись: уже чувствовалось, что скоро прозвучат слова Жданова, – а может быть, и уже прозвучали – о том, что каждая большая картина подобна выигранной битве, ибо она рассчитана на миллионы. Были разговоры и о семейственности, и о том, что оценка фильмов строится на приятельских взаимоотношениях. Композитор Захаров говорил: «Произведения, которые нравятся массам, нравятся и наверху. Это и есть критерий. Я понял это, когда готовил программу хора Пятницкого к правительственному концерту».
Заседание шло очень долго и сумбурно, в конце постановили в следующий раз конкретно разобраться в ошибках, для чего создали комиссию.
Но собраться этой комиссии не пришлось. Был создан новый худсовет. Вот его состав: председатель – проф. Еголин А.М., зам. начальника управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), члены: Ильичев, главный редактор «Известий», Ермилов, главный редактор «Литературной газеты», Михайлов, секретарь ЦК ВЛКСМ, Дубровина, зам. министра просвещения, Лебедев, директор Третьяковской галереи, Щербина, зав. отделом искусств «Правды», Степанов, зав. сектором управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б), Заславский, публицист, член редколлегии «Правды», генералы Таленский и Галактионов, историк Городецкий, наконец, творцы: писатели Леонид Леонов, Борис Горбатов, Алексей Сурков, все тот же композитор Захаров, руководитель хора им. Пятницкого, художник Жуков.
После опубликования постановления ЦК о «Большой жизни» и утверждения состава худсовета меня вызвал к себе Большаков и сказал, что предлагает мне… быть ответственным секретарем художественного совета. Я стал отказываться, ссылаясь на то, что я беспартийный, а дело иметь придется с работниками ЦК, кроме того, я загружен редакторской работой, веду «Ленфильм» и мне приходится часто выезжать и т. д. Большаков же говорил со мной очень спокойно и доверительно и сказал примерно следующее: «В художественном совете нет ни одного кинематографиста, поэтому очень важно, кто будет представлять фильмы, вести переговоры с председателем худсовета, – много придется разъяснять, в особенности специфику кинематографического производства… Вы знаете наших мастеров, хорошо ориентируетесь в вопросах производства. Не только я, но и творческие работники заинтересованы в том, чтобы на первых порах, пока будут налаживаться взаимоотношения и вырабатываться статут работы, был сведущий и тактичный человек. Не только я, но и… – он назвал фамилии крупных режиссеров, – считают, что вам следует поработать хотя бы первое время. Мы дадим вам редактора и секретаря. Я уже дал указание, чтобы подобрали помещение. Сейчас же поезжайте в ЦК, к Еголину, и договоритесь с ним».
Он набрал номер по «вертушке» и сказал: «Александр Михайлович, мы выделяем Маневича, он опытнейший редактор». Видимо, Еголин спросил его, какой это такой Маневич: «Тот самый, что учился во ВГИКе, в аспирантуре».