Может, может, Мэри, все наоборот, как твой сад весной цветет? В нем похотливые быки и рогоносцы-дураки…
Он, спотыкаясь, доплелся до трактира и за полчаса успел выпить предельно много. Компания в трактире раз и навсегда установила свое отношение к нему — привычный чужак, вроде золотых рыбок в полиэтиленовых мешочках на ярмарке («все равно больше двух дней не проживет»), герметически закупоренный в недоступную пониманию неопределенность своего положения («Он что, учитель? Интересно, надолго его хватит?»), но тем не менее он был там принят — на черта это надо, быть принятым! Он мог болтать с ними, метать в цель стрелки, слушать, порой посмеяться. Но главное было — пить; не то чтобы он по-настоящему запил, но пропустить несколько стаканов — что ни день, то больше, — хорошо проспиртовать слизистую оболочку желудка — это да!
В ту ночь он не тронул Дженис, но на следующий день после обеда, застигнув ее врасплох на заваленной воскресными газетами кушетке, взял свое. Вспомнил тот раз возле заброшенной шахты, когда почувствовал, что она — его; снова поверил, что если она кого и любит, то только его, но вновь ощутил и ее холодность — леденящий холод, идущий из самой души; даже находясь на вершине страсти, когда они блаженно сливались в одно, он не мог преодолеть чувства, что доступ ему закрыт. Он знал, что скоро опять его будут преследовать эти вечные сновидения, в которых все женщины — нимфетки, девственницы, только и ждущие, чтобы первый встречный рыцарь подцепил их на свое греховное копье.
Странная бездумность овладела им. Он смотрел на Паулу — свою дочь по жене (вдруг поймал себя на том, что стал так называть ее), и думал, что заботливость, которая раньше определяла его отношение к ней, переродилась в показную сердечность, вся его привязанность выражалась в том, что он подкидывал ее в воздух, или крутил взвизгивающую девочку по комнате; любовь — в том, что он целовал ее на ночь в пухлый ротик, забота — в ежедневном вопросе, машинально задаваемом Эгнис: «Ну, как она сегодня?»
По вечерам в саду у Уифа камни становились все тяжелее, а число выкуриваемых между делом сигарет увеличилось настолько, что на два камня приходилась чуть ли не пачка. Взяв на себя задачу научить Ричарда разбираться в растениях, Уиф выполнял ее чрезвычайно добросовестно, но, когда, приподняв бровь, он спрашивал: «Ну-ка, что это?» — Ричард частенько с трудом удерживался от того, чтобы не сказать: «А мне какое дело?» Было так легко ответить: «Не все ли равно?» Легко отстраниться от всего — во имя ничего. Ноль — основа всех построений. Ноль — это важнейшее изобретение. И «ничто» владеет силой далеко не оцененной; во имя него блестит мишура, и во имя него все так быстро обращается в пыль и прах, что мир движется будто в водовороте хлама.
Знание — пороховая бочка, столь заботливо заложенная воинственными праотцами, чтобы, перетряхнув мир, установить в нем справедливость, — взорвалось и полетело ко всем чертям. То, что знание дает силу такому человеку, как Уиф, очевидно; но ведь сила должна была бы украшаться знанием, вместо того чтобы развиваться на его основе. Нет, шарить в загашниках Уифа — это всего лишь отсрочка, так же как его брак, как преподавание в школе; нельзя быть самим собой, работая под кого-то другого.
Итак, он продолжал перетаскивать камни, мучась оттого, что ему часто хотелось нагрубить старому человеку, рядом с которым он чувствовал себя зеленым юнцом, и сознавая в то же время, что он должен как-то отгородиться от него.
Бегство от Артура Томсона и местных органов лейбористской партии. Ричард понял, что связь его с партией объясняется минутным капризом или бесцельностью собственной жизни и что связался он с ней не потому, что верил в нее, а, скорее, движимый какими-то своими представлениями о полезной деятельности. Он вовсе не гордился тем, что так низко ставит политику и политиков, но было бы смешно закрывать на это глаза. У него вышел спор с Артуром относительно местных выборов. Артур подыскал одну выборную должность, пройти на которую у Ричарда было много шансов, и попросил его выставить свою кандидатуру; «чтобы пропихнуть в совет пару передовых ребят». Ричард возражал против подобной политики «гнилого местечка»; «Человек должен служить интересам тех, кто его выбрал». Артур встретил эти слова пренебрежительным смешком; однако они, по-видимому, его задели. На язвительное замечание Артура Ричард ответил в том же тоне, и два приятеля, так и не ставшие друзьями, окончательно разошлись.