— Похоже на то, что с ним все еще что-то неладное творится, — перебил ее Дэвид, не желая слушать дальнейших нападок на Ричарда; кроме всего прочего, ему был противен ее злобный тон. А ведь он понимал, что если она и любит кого-то, то только Ричарда, и ему было жаль ее, жаль, что несколько ударов судьбы привели к тому, что она все больше замыкается в себе и черствеет. — Я пытался поговорить с ним недели через три после похорон — вы знаете. Только мои речи не произвели на него ни малейшего впечатления. А я ведь правда старался. — Он улыбнулся. — Я старался втолковать ему, что работа в каменоломне — это чистейшей воды эксгибиционизм, но он и бровью не повел. Все, что он сказал мне в ответ, — это что не может больше преподавать, для того же, чтобы стать батраком, ему недостает знаний, а больше в Кроссбридже ему рассчитывать не на что. Но почему именно Кроссбридж?
— Почему? — переспросила Дженис слишком громко, пьяно. Дэвид заметил несоответствие между ритмом ее речи и жестами и подумал, что это несоответствие усугубляется ее отчаянными попытками скоординировать их. — Почему Кроссбридж? Как раз об этом я его и спрашиваю. Но он не хочет оттуда уезжать. И ведь там у него никого не осталось — разве что Эдвин. Мне говорили, будто он бывает у Эдвина в его новом гараже.
— Вы пытались вытащить его сюда?
— Да, — ответила она лаконично.
— Может, — неуверенно сказал Дэвид, — он не хочет оставлять без присмотра вашу дочку? Ведь она пока еще там?
— За ней прекрасно смотрят. Лучше, чем смотрела бы я. — Дженис взяла бутылку и вылила сохранившиеся на донышке остатки себе в рюмку. — Вы совсем как Ричард. Вам не хватает пороха прямо сказать, что я должна была бы сидеть дома и нянчить плоть от плоти своей, неотступно следя за ее развитием, как подобает Матери с большой буквы, — так, и только так! А я скажу вам, что воспитывать ребенка не обязательно должна мать, бывают матери, которые вовсе не отвечают требованиям. От меня, например, никакого толку не было бы. Вот так-то!
— Полностью с вами соглашаюсь.
— А что вам еще остается делать? — отрезала она.
— Да я, собственно, ничего и не собираюсь делать.
— Гм.
— Ну ладно, почудесил бы он какое-то время, но ведь надо же знать меру, а то можно и навсегда застрять. Хотя — насколько я могу судить — он что-то совсем соскочил с нарезок.
— С тех пор как женился? — спросила Дженис.
— Ну-ну! Не задирайтесь. — Дэвид улыбнулся и закинул руки за голову, при этом он незаметно высвободил часы из-под манжеты и с удовлетворением отметил, что время истекает. Он сам себе удивлялся — как нередко удивлялся в прошлом: зачем ему вздумалось добиваться этой женщины, которая сидела сейчас перед ним, распаленная, сверкая на него глазами, с лезущей вверх юбкой, потерявшая над собой, как ему казалось, всякий контроль, своим распутным видом способная отпугнуть любого. — Как бы то ни было, мне хотелось парню помочь. А он ни в какую. Такие-то дела. Забавно все-таки. Взять кого угодно из наших лондонских приятелей — все более или менее процветают, сеть достаточно велика, раз попав, не вывалишься. Всегда что-нибудь да подвернется. А вот Ричард выскочил.
— Мне казалось, вы ему в этом завидовали.
— Возможно, — ответил Дэвид. — Возможно. Но больше не завидую. Беда в том, что он вообразил, будто весь мир против него и, для того чтобы перетянуть этот мир на свою сторону, ему нужен волшебный ключик. А ключика-то нету! И как мир может быть против него, когда миру вовсе не до него? Он придумывает себе всех этих врагов, и противников, и обиды…
— Нет у него никаких обид. И без противников он обходится.