— Эдвин, — прошептала она. У нее совсем не было голоса. Она прижалась лбом к перилам, чтобы прийти в себя, и позвала громче: —Эдвин! Эд-вин! Пожалуйста, спустись сюда. Мне нехорошо. Прошу тебя!
Ответа не было. Лишь заблеяла где-то овца. Он и правда ушел.
— Эд-вин! Прошу тебя, Эдвин.
Только слабое эхо откликалось на ее зов. И тут она словно покинула свое тело и очутилась на склоне горы, глядя оттуда на себя, коленопреклоненную на берегу озера, и еще одно ее «я» взирало еще откуда-то на обе эти фигуры, и еще одно… она не то крикнула, не то всхлипнула, чтобы разбить эти сумасшедшие отражения, дыхание жаром опалило губы, и этот звук пугающим грохотом отдался в ушах. Она вскочила и бросилась бежать по дорожке. Добежав до тополевой аллеи, она приостановилась и огляделась по сторонам — нет ли Эдвина, но его не было ни видно, ни слышно. Только висела в небе глумливая луна, которая успела еще разрастись, вобрав внимание всего мира в свой надутый лик. Дженис побежала дальше, спотыкаясь о камни; от этого бешеного бега у нее болело все тело, и она неотступно чувствовала, что второе ее «я» несется следом за ней, прыгая по вершинам гор, и передразнивает каждое ее движение.
Она добежала до дороги, но никак не могла открыть калитку в изгороди. Калитка держалась на веревочной петле, только она была старая, осевшая, и, сняв петлю, нужно было слегка приподнять ее. Дженис дернула к себе, но калитка заскочила. Чем сильнее она тянула, тем крепче заедало. Дженис попробовала протиснуться в щель между столбиком и калиткой, но не смогла. Хотела было перелезть через изгородь, но швы к этому времени так разболелись, что она просто не рискнула. Она попробовала приподнять калитку. Ничего не вышло. Тогда, ухватившись за верхнюю перекладину хлипкой дверки, она начала трясти ее изо всей силы, наполнив глухим дребезжанием жаркую ночь.
— Дай-ка я!
Дженис отпрянула: из-за живой изгороди по ту сторону дороги появился Эдвин. От неожиданности она совсем растерялась, испугалась, но сразу же взяла себя в руки.
— Почему ты ушел? — строго спросила она.
— Ее просто нужно повыше приподнять, — сказал Эдвин, наклоняясь и рывком приподнимая калитку за нижнюю перекладину. — Вот.
Дженис не двигалась с места.
— Куда ты исчез?
— Когда?
Невинный тон Эдвина — жалкая попытка прикрыть ложь — взбесил ее.
— Сам знаешь когда! Когда я была возле озера. Ты шел за мной… я же знаю. А когда я крикнула, позвала тебя… почему ты ушел?
— Разве я шел за тобой?
— Ради всего святого, Эдвин, не прикидывайся дураком. Я всего лишь хочу знать… а, да ладно!
Через отворенную калитку она вышла на дорогу, в раздражении от того, что, отдавая дань вежливости, не могла не подождать, пока он возится с калиткой, закрывая ее.
— Я думал, ты хочешь побыть одна, — сказал он, стоя к ней спиной. — Ты крикнула оттуда, чтобы я не подходил… вот я и подумал: не буду ей мешать, раз она хочет побыть одна, а если она будет знать, что я тут, рядом, она уже не будет чувствовать, что одна… вот я и ушел.
— А что ж ты тогда ждешь меня здесь?
— Просто хотел увериться, что ты благополучно добралась до дому, — спокойно ответил он. — Рано тебе пускаться в такие дальние прогулки после… после того, как ты хворала… вот я и подумал — посмотрю-ка я за ней одним глазом.
— Каким, левым или правым? А, да ладно! — Она помолчала и затем с таким явным усилием, что он весь сжался от ее похвалы, сказала: — Ты очень добр ко мне, Эдвин. Спасибо тебе!