Костер был разложен на выкошенном квадрате напротив шеренги муниципальных домиков. Когда Ричард подошел, он уже осел и расползся по земле; несколько ребятишек, стоявших вокруг, продолжали подбрасывать в огонь ветки и картонные коробки, пытаясь расшевелить его; кто-то палочку за палочкой зажигал бенгальский огонь, держа его в вытянутой руке, так что из-за белого рассыпающегося света не видно было лица; вокруг человека с бутылками пива и стопкой бумажных стаканчиков толпились люди.
Он скоро отыскал глазами Дженис. Она держала в опущенной руке бумажный стаканчик и смотрела в огонь. Рядом стоял Эдвин. Лицо ее разрумянилось от жара, волосы были покрыты шарфиком. Ричард остановился на почтительном расстоянии, вне поля их зрения. Ему представилось, что она испытывает знакомое ему чувство одиночества в толпе, и он подумал, как все это должно быть ей чуждо и безразлично, но тут какая-то маленькая девочка протянула ей бенгальский огонь, и Дженис вдруг начала вертеть его над головой как лассо, покатываясь от смеха при виде того, как шарахаются от нее окружающие, как они увертываются от разлетающихся во все стороны искр. Эдвин сказал ей что-то, но она только помотала головой; к ним подошли какие-то люди, и все вместе они выпили еще пива — кто-то принес сандвичи. Снова Эдвин что-то сказал Дженис, и снова она не согласилась, но на этот раз обняла его.
Ревность ужалила Ричарда, когда руки Дженис легли на плечи Эдвина. Дженис была та женщина, которую он хотел; в ней слились все женщины, с которыми он когда-либо был близок. Она продолжала обниматься с Эдвином, и Ричард напряженно вглядывался сквозь потрескивающее пламя, стараясь разгадать выражение ее лица. Он сделал шаг вперед и остановился в нерешительности. Быть может, он всего лишь возбуждал в ней любопытство, ничего больше, а настоящим избранником ее был Эдвин. Вся самоуверенность соскочила с него при этой мысли и тут же вернулась, лишь только он увидел, что Эдвин отошел от нее, сел в свой фургончик и уехал.
Покинул Дженис. До чего же она хороша! Ему вдруг представилось, что он не просто познакомился с ней, а наконец нашел ее. Все остальные были просто так: расплывчатыми образами, случайно повстречавшимися на окольных дорожках жизни, забавой — а вот Дженис он нашел. Он знал, что их тела соприкоснутся без тени нетерпения — первого признака ошибки, что она для него все, — все, чего он хочет от женщины, от ее тела, поведения, мыслей. Он не отводил от нее глаз, ему не хотелось двигаться. Он смотрел на нее, и такая нежность поднималась в нем, что желание было почти вытеснено, и вот он уже ничего не чувствовал, кроме благодарности за то, что все-таки нашел ее. Нашел! Невероятно! Найти кого-то, о ком и представления не имел, пока не увидел; на кого наткнулся случайно; и чей точный образ успел тем не менее безошибочно запечатлеться в сознании и чувствах, так что к мыслям невольно примешивалось удивление — никак же это я раньше не разглядел ее, и ужас от того, что тысячи случайностей могли помешать их встрече. Ибо чувства, которые он питал к другим женщинам и которые — как ему до недавнего времени казалось — он питал к Дженис, не шли ни в какое сравнение с тем, что он испытывал сейчас, — такая сила была в этом чувстве и такая ясность. Именно эта снизошедшая на него ясность укрепляла его в уверенности, что он нашел ее.
И в тот же миг или всего несколькими секундами позже — а может, даже и раньше, только под напором более сильных чувств он этой мыслишки не заметил — он представил себе все связанные с этим преимущества. Как он ни старался отогнать эту мысль, отпихнуть ее от себя как недостойную, низкую, мелкую — какими еще эпитетами заклеймить ее? — она была тут как тут. Преимущества, несомненно, были. Ради Дженис ему не понадобилось бы менять русло своей жизни — их жизни просто слились бы воедино; ее присутствие внесло бы в его жизнь радость, завершенность, которых — оставайся он в одиночестве — ему явно недоставало бы и без которых жизнь едва ли могла представлять для него ценность. Ради нее ему пришлось бы подыскать себе работу, он остался бы жить в этих местах — как и хотел; она пришла бы к нему с душой, не исковерканной проклятыми вопросами, от которых бежал он, и это помогло бы исцелиться ему самому; с ней он построил бы жизнь, осмысленную уже потому, что ему было бы для кого жить. И почему это утилитарные соображения могут как-то умалить любовь? Разве они не сопутствуют любой привязанности? Это же естественно. Разве любой порыв, рождающий надежды, прежде неведомые, не несет с собой в дар и кое-какие преимущества? И тем не менее наличие такого дара в ручье, который, как он считал, должен нести лишь чистую ключевую воду, ужаснуло его. Заставило задержаться, не трогаясь с места, проводить ее взглядом, когда она повернулась и в одиночестве покинула празднество, заставило дать ей уйти — прежде чем кинуться вдогонку.