Что-то удерживало его. Отчасти страх, в котором он увидел симптом готовности отдать свою судьбу в чужие руки, а отчасти картина собственного будущего, которая, приоткрывшись на мгновение, может кольнуть иногда человека в самом начале какого-нибудь события в его жизни или в самом конце, после чего все начинает казаться тусклым и бледным и все жизни случайными, быстро гаснущими вспышками — к этому добавилось раздражение, вызванное собственными земными помыслами, и все это, вместе взятое, тяжело навалилось на него и удерживало на месте, пока ее шаги не замерли вдали.
Он посмотрел на костер. Дети все еще играли вокруг него, крики их особенно пронзительно звучали в тишине, которая ласково обволакивала потрескивание догорающих веток, но отталкивала резкие и высокие детские голоса; люди расходились по домам, выпуклый багровый отсвет все больше сникал, опускаясь к расползшейся по земле дымящейся куче.
Он тряхнул головой и побежал за ней.
Глава 15
Она слышала сзади его торопливые шаги, но не остановилась подождать его и продолжала шагать с нарочитой твердостью; так же нарочито повела она себя и с Эдвином, особенно когда стала обнимать его, разглядев Ричарда по ту сторону костра. Эдвин, как обычно раз в неделю, в этот вечер должен был отвезти матери деньги, он все откладывал отъезд, и вид у него при этом был такой горестный, что Дженис в конце концов стало жалко его и она перестала подсмеиваться над ним, усмотрев в его твердости верность долгу, достойную поощрения. Однако обняла она его главным образом, чтобы «показать» Ричарду. Люди, бегущие за тобой вдогонку, всегда ставят себя в глупое положение, думала она. Спешат как на пожар, а когда знаешь, ради каких пустяков это делается, впечатление получается довольно-таки смехотворное. Потом долго не могут отдышаться, нелепо семенят, стараясь попасть в ногу, несут какой-то вздор, объясняя, зачем понадобилась такая спешка, и в конце концов умолкают, выжидая, чтобы установилось какое-то взаимное понимание. Эти и подобные мысли беспокойно вертелись у нее в голове, хотя, казалось, она могла бы понять, что ее собственная торопливость может свидетельствовать о хладнокровии, а может и о нетерпении, скорее последнее. Гораздо скорее. Тот факт, что она сторонилась мужчин, объяснялся отчасти ее агрессивной невинностью, так жестоко попранной одним из них. Мужчины не интересовали ее, как она считала, потому что весь ее интерес был сосредоточен на собственной персоне. И этой персоной она по собственной воле в течение целого года пренебрегала — ведь не идут же в счет его взгляды, рука, которая как-то раз легла на ее руку, напружиненная готовность его тела в те минуты, когда они сидели вдвоем и ей казалось, что он вот-вот кинется на нее, — и вот сейчас, когда над ней не висели никакие насущные дела и она не видела никаких возможностей быстро изменить к лучшему свою жизнь, ради чего стоило бы лезть из кожи, у нее впервые с тех пор, как она стала женщиной, оказалось время подумать, понаблюдать, вздохнуть свободнее, и тут она почувствовала, как оживают какие-то неведомые ей до той поры закоулки души и тела. Трепет ожидания пробежал по нервам, когда он начал нагонять ее; напряжение вернулось сразу же, лишь только он замедлил бег, остановился, пошел шагом.
Она продолжала идти быстро, но он — судя по его потяжелевшим шагам — не собирался больше гнаться за ней. Чувствуя себя оскорбленной, она не замедлила шага; не замедлял и он — однако расстояние между ними оставалось прежним. Дженис это показалось обидным, хоть она и старалась вновь призвать на помощь чувство юмора; он не имел права так с ней обращаться — появиться у костра, так и не дать ей шанса показать, что она знает о его присутствии, а потом предоставить ей решать, как поступать дальше. Ведь теперь получалось, что она должна принять на этот счет решение, которое равнялось чуть ли не признанию. Дать ему нагнать себя могло означать лишь, что она готова к объяснению — а ей признавать этого вовсе не хотелось; с другой стороны, не дать ему нагнать себя означало бы, что она предпочитает делать вид, что не замечает его, — но ведь это же было совсем не так.
Она пересекла мостик, от которого пошло название их деревушки; ручеек, бежавший до того в болотистых берегах, попав в небольшой туннель, бурлил и пенился у нее под ногами. Вот и половина пути. Она чувствовала себя глупо и сердилась на него за то, что он причастен к этому — хотя, что уж там винить его, оба хороши. И все же неужели он не мог пробежать еще несколько ярдов и нагнать ее, просто взять и нагнать; а может, он и хотел, чтобы все было непросто. Ей стало неприятно. Неужели он считает, что можно возбудить ее интерес подобными штучками… однако ее интерес был возбужден, следовательно, он оказался прав. Значит, ни в коем случае нельзя позволить ему убедиться в своей правоте, пусть не радуется! Она продолжала идти быстро, даже чуть прибавила шагу, чтобы он не подумал, будто она намеренно мешкает.