Оба понизили голос. Теперь говорила она. Он слушал, вжимаясь в кресло, преодолевая себя, сознавая, что находится на грани, которую так легко переступить, но даже сейчас, страстно желая ее, он огромным усилием заставил себя подождать еще, чтобы быть уверенным, чтобы убедиться… а не просто потребовать ее тело в виде расплаты за ею же выказанные чувства. То, как она закинула за голову руки, как поджимала под себя, а потом снова распрямляла ноги, да все ее движения, похожие на тягучие переливы тяжелого шелка, завораживали и манили — но именно эта самозабвенность парализовала все его наступательные планы.
А Дженис вступила в область чувств, прежде ей неведомую. Бдительное око, которое она не спускала с себя, все плотнее смыкалось по мере того, как тесная комнатка убаюкивала ее и настраивала на интимный лад, и она воспринимала это с умиленным удивлением. Еще ни с одним мужчиной не приходилось ей оставаться наедине столько времени без того, чтобы не оказаться под огнем самых беспардонных домогательств. Здесь же она покачивалась, как в колыбели, не ощущая на себе нетерпеливых рук, уйдя в себя и все-таки близкая ему. Словно тонкие стебли подымались в ее душе, — стебли, которые она раньше вытаптывала или игнорировала; как тропические растения, они обвивали ее чувства и льнули к ней, источая все до единого свежее очарование.
— Понимаете ли, я считаю, что думать можно, только если имеешь перед собой конкретную цель, — с расстановкой сказала она. — Если, конечно, вы не собираетесь разрабатывать какую-то отвлеченную теорию, — но даже тут вам надо записать свои мысли и так далее — и думаете вы о том, что вам предстоит сделать. Все остальное — просто барахтанье где-то в серединке.
— Ну, я, конечно, барахтаюсь где-то в серединке, — засмеялся Ричард. Он подумал, что она решила дать ему еще один шанс. — Эх, быть бы мне гражданином развивающейся африканской страны, скидывающим правительства направо и налево; или китайцем с портретом Мао на кармане и культурной революцией, которая ждет моих указаний; или хотя бы даже американцем со всеми его проблемами: энергетикой, сегрегацией, нищетой и дезинтеграцией, о которых так печется весь мир, что я и сам бы кинулся в борьбу — то ли разрушать, то ли строить. Но я всего лишь англичанин — средних умственных способностей, средних дарований, с грехом пополам ковыляющий по жизни. Так вот, если я не примыкаю ни к одной из мировых полярностей — чего я не собираюсь делать, — что может быть лучше, чем брести в середине ручья и пытаться выяснить, нельзя ли как-нибудь поплыть? А я знаю, что плыть мне хочется. Это-то я знаю.
— И все это отнюдь не ново, — сказала она, — вот уж сто лет, а то и больше находятся люди, которым их общество кажется ненастоящим. Отговорки, и больше ничего.
— У меня уходит почва из-под ног. Знаю, что это не ново. Но… последний раунд. Столько было пересмотрено в конце прошлого столетия и начале этого — в отношении мыслей, понятий, поведения, общественного устройства и искусства, — что люди, которые провернули все это, представляются нам теперь какими-то новейшими Древними и, следовательно, непререкаемыми авторитетами. Но при всем том, что имело место за эти последние сто лет, основные положения жизни остались неизменными — ну, например, тот факт, что жизнь дается один раз, что слагается она главным образом — я говорю о нашем обществе — из человеческих взаимоотношений, что каждый человек имеет возможность — если ему повезло, как везет большинству из нас тут, — добиться в жизни того, что когда-то называлось «что-то» (прекрасная цель!). Что-то. Как-то. Это осталось неизменным. Изменились знания, обстоятельства, возможности, но ситуация — делать или не делать, что делать и как делать — осталась неизменной. И еще, хотя считается, что все эти вопросы давно разрешены, лично я ничего не разрешил. Я только принял чужие решения, но, пожалуй, хорошо было бы мне и самому кое-что разрешить для себя — и вот вам великая жертва, приезд в этот маленький уютный коттедж, имея за спиной банковский счет на тысячу фунтов стерлингов. Аминь! — Он замолчал. Самое время для следующего хода.